Проект:
Игоря Парфенова
Авторы сценария:
Аркадий Филатов
Игорь Парфенов

" Крик" "Вызов"

"Я вернусь"

киносценарий, названия условные


Пепельно-серые сосны с длинной жесткой хвоей, с раскидистыми кронами стояли на горном склоне, на карнизах яйл, и редко. Поляны меж ними составляли поросшие травой и мхами огромные камни, лишь тылами своими выглядывающие из богатой крымской земли. Ниже было плато, занятое кустарником.
Косуля, едва касаясь копытами склона, явно играясь, сделала несколько длинных прыжков и вдруг замерла на валуне под сосной. Ее округлые, точеные формы с изящными мышцами должны были запомниться каждому внимательному взгляду.
И столь же запоминающимся выглядел олень с массивными закрученными рогами. От косули его отделяло небольшое расстояние, но он лениво отдыхал в дубняке, соседствующем с крымскими соснами.
Оба зверя, похоже, были знакомы не только с дикой природой, но и с обычаями заповедника, домашнего уюта у человека, с заботой о себе, ибо никакой настороженности в них не было.
Появляется название фильма – "Крик", "Вызов", "Я вернусь".
Идут титры.

Тишину нарушил металлический лязг дверей. Сначала их было несколько сплошных – в коридор, в другой коридор, в третий, а там стали лязгать двери решетчатые – в клетку.
По коридору до клетки Парфена протащили два санитара в ослепительно белом больничном одеянии. Рубаха и штаны на Парфене – сорокалетнем человеке крепкого телосложения – тоже были белыми, но все в крови и грязи.
Его руки замыкали за спиной наручники.
Открыв дверь клетки, санитары освободили Парфена от наручников, толкнули внутрь.
Он упал лицом на пол и с трудом стал приподниматься на могучих руках.
В клетке, кроме привинченных к цементному полу нар и отхожей дыры, ничего не было.
Напротив клетки в коридорном отсеке находились еще две – одна с парой приматов (шимпанзе), другая с парой собак (дворняги – большая и маленькая).
В клетке приматов имелось под потолком не застекленное, но зарешеченное оконце.
На санитаров шимпанзе отреагировали со злобой и яростью, издавая страшные крики и кидая в решетку различные предметы, но как только те вышли, вцепились в прутья и стали внимательно рассматривать Парфена.
Маленькая собака принялась скулить, большая, как и приматы, была поглощена новым соседом.
Парфен оторвал щеку от пола, приподнял голову, открыл глаза.
Он вспомнил –
На допросе в кабинете следователя (ординарная комната, канцелярский стол, за ним молодой пытатель, напротив Парфен в цивильном костюме, исстрадавшийся свалившимся на него горем, уже отчаявшийся что-то доказать) он говорил:
- Вы посадили меня сюда за то, что я бросил вызов обществу, его морали, его устоям, его варварству, его дикости?
Следователь: Как вы могли подумать? Совсем не поэтому! Вы находитесь здесь потому, что убили свою жену.
- Я не мог убить свою жену не только потому, что любил ее и сейчас люблю безумно… но еще и потому, что отрицаю убийство в принципе как таковое… Ведь обвинение располагает материалами о моей деятельности в сфере защиты прав животных, в сфере запрета охоты, пропаганды вегетарианства и по другим этическим направлениям…
Следователь пожал плечами, смотрел без иронии:
- Вы считаете, что Ваша правозащитная деятельность, или как Вы ее называете – достаточный для оправдания фактор?
- Я не считаю так. – Парфен помолчал. – Я понимаю, что излишне эмоционален сейчас. Но поверьте, мной руководит не желание оправдаться. – Он снова помолчал. – После смерти жены я вообще не знаю, что мной руководит.
Следователь постарался быть благожелательным:
- Я-то, например, считаю защиту животных чушью, но своего мнения вегетарианцам разным навязывать не стану. А вот Вы в своей агитации навязываете свое мнение каждому встречному.
Парфен несогласно покачал головой:
- Да ведь кто-то же должен открыть глаза людям: мы так свыклись с мерзостями бытия, творимыми нами и творящимися вокруг нас, что считаем мерзость нормой – нет, просто не замечаем ее, так и живем: творим мерзости, не замечая, превращая жизнь в сплошную череду мерзостей, считая ее нормой.
- Что же называете Вы мерзостью, что не замечают люди? Разве не карает правосудие преступников? Вот Вы, например, совершили преступление и ответите перед законом.
Парфен воскликнул:
- Да посмотрите критическим трезвым взглядом на нашу жизнь со стороны!
Следователь усмехнулся:
- И что же я тогда увижу, хотелось бы мне знать?
- Люди видят очень ясно варварство других веков, но только не своей собственной эпохи, - произнес Парфен. – Люди, толпы так загипнотизированы, что видят и не понимают значения того, что постоянно совершается перед ними. Они не только бездумно истребляют природу их окружающую, убивают безвинных животных, но они также истребляют и себе подобных в кровопролитных войнах, вызванных политическими, религиозными и другими спорами и предрассудками.
- Как интересно, прямо политинформация в сизо, - съязвил следователь.
Парфен продолжал, не обращая внимания на замечание:
- Посмотрите на заботу всех президентов о своем дисциплинированном войске, увидьте те смотры, парады, маневры, которые они делают, которыми хвастаются друг перед другом, и с увлечением бегают смотреть на то, как их братья, наряженные в дурацкие, пестрые, блестящие одежды, под звуки барабанов и труб превращаются в машины и, по крику одного человека, делают все в раз одно и то же движение и не понимают того, что это значит. Но ведь значение этого очень просто и ясно: это не что иное, как приготовление к убийству.

В клетке Парфен отжался от пола на руках, сел, привалившись спиной к нарам.
То, что он увидел в отсеке с клетками, сначала было нерезким, почти мутным. Но вот он крупно рассмотрел заинтересованные лица шимпанзе, которые стояли, вцепившись лапами в решетку, не отрывали от него глаз.
Лицо Парфена оставалось бесстрастным, но шимпанзе почувствовали, что он пришел в себя – задвигались, заворчали, чего-то ждали от него.
Звонко залаяла маленькая собака. Парфен перевел взгляд на другую клетку.
Маленькая собака, как и приматы, стояла на задних лапах, опираясь передними в решетку. Большая была рядом, не двигалась.
Парфен поднялся, поморщился от боли в теле, сказал собакам:
- Все это началось давно.
И увидел –
По реке споро бежала утлая лодка, в которой находились человек и собака, да два кирпича и веревка лежали на дне.
" Герасим все греб и греб… потянулись по берегам луга, огороды… показались избы.
Он бросил весла, приник головой к Муму, которая сидела перед ним, … и остался неподвижным, скрестив могучие руки у нее на спине.
… Наконец Герасим выпрямился, поспешно… окутал веревкой взятые им кирпичи, приделал петлю, надел ее на шею Муму, поднял ее над рекой, в последний раз посмотрел на нее…
… Она доверчиво и без страха поглядывала на него и слегка махала хвостиком.
Он отвернулся, зажмурился и разжал руки."
Раздался голос учительницы, читавшей тургеневскую повесть, и голос сопровождался видеорядом:
- "Герасим ничего не слыхал, ни быстрого визга падающей Муму, ни тяжелого всплеска воды; для него самый шумный день был безмолвен и беззвучен, как ни одна самая тихая ночь не беззвучна для нас, и когда он снова раскрыл глаза, по-прежнему спешили по реке, как бы гоняясь друг за дружкой, маленькие волны, по-прежнему поплескивали они о бока лодки, и только далеко назади к берегу разбегались какие-то широкие круги."

На уроке в школьном классе учительница – аккуратно одетая женщина средних лет – закрыла книгу.
Ученики к услышанному относились по-разному. Мальчики и девочки – кто задумался, кто равнодушничал, кто был и вовсе занят чем-то иным.
Валентин по прозвищу Пузо доедал бутерброд.
Борис по прозвищу Пинкертон водил пальцем по парте, что-то оценивал.
Лена не отрывала глаз от затылка Парфена.
Парфен плакал, стесняясь слез.
Резко зазвенел звонок.
Под его дребезжание ученики выбегали на школьный двор.
Борис (Пинкертон) и Валентин (Пузо) дождались Парфена, который вышел из класса последним.
- Пинкертон! – придираясь, заговорил Валентин. – А Парфен, оказывается, умеет распускать сопли. Я от него не ожидал.
- Да, Пузо! – поддержал Борис. – Он у нас ангел, а не человек.
Приостановившись, Парфен смотрел жестко, потом шагнул меж ними, толкнув Бориса плечом, зашагал к выходу.
На крыльце его ждала Лена.
- Они дикари, Парфен, - сказала она. – Не обращай внимания.
Парфен благодарно улыбнулся.
Школьники резвились во дворе. Снова задребезжал звонок.

Он звенел и в отсеке с клетками. Замолк, как только лязгнула глухая входная дверь.
Санитары вкатили столик, на котором стояли миски с баландой. Между полом и решетками были щели, санитары стали проталкивать в них миски – собакам, приматам, человеку.
Собаки лакали из мисок.
Шимпанзе взяли миски лишь после того, как санитары вышли, провожаемые их ненавидящими глазами. Сделали по глотку. Посмотрели на Парфена.
Парфен не прикасался к посуде с баландой.
Шимпанзе что-то закричали, адресуясь к нему.
Парфен открыл рот, показал кровоточащие десны.
Шимпанзе замолчали, поставили миски на пол, отступили от них.
Парфен благодарно, как в детстве, как в предыдущей сцене, улыбнулся, сказал:
- Меня зовут Парфен.
Приматы загомонили, застучали руками по решетке.
Это заинтересовало собак, они тоже перестали есть, смотрели то на шимпанзе, то на Парфена.
- Давайте дружить, - сказал Парфен. – Ничего другого нам не остается. Но ведь это и правильно. Небось, вы не раз уже думали – как хорошо, что мы не родились человеком. Но это – перебор. Среди людей тоже есть такие, как и вы, то есть – созвучные Природе, ее гармонии, ее порядку. Этих людей становится все больше и когда-нибудь станет так много, что ни у кого не будет возможности поднять руку на живое существо. Когда-нибудь за убийство животного будут судить так же, как сейчас судят за убийство человека. Никому это не будет позволено. Я потерял жену. Ее убили. И по сравнению с этим то, что в убийстве ее обвиняют меня – сущий пустяк. Главная беда, что ее больше нет.
Он видел –
Дом стоял на поляне в горах, окруженный лесом.
Сейчас там были:
Олень, чесавший рога о камень дома,
Косуля, щипавшая траву на краю поляны,
Лошадь, шагавшая вверх, поворачивающая голову
Собака.
И молодая женщина Лена – та самая, которая в детстве преданно сочувствовала Парфену. На ней было спортивное трико, и она занималась утренней разминкой с элементами художественной гимнастики.
Парфен вышел из дома в футболке, кроссовках и джинсах, стал с удовольствием смотреть на жену.
Прервав упражнения, она подбежала к нему, поцеловала в щеку, сказала:
- Как здесь хорошо!
И действительно все вокруг дышало добром – и лес, сходивший вниз, туда, где угадывалось море, и утренняя поляна с серебряными проблесками в густой зеленой траве, и олень с косулей и лошадью, потянувшиеся к людям мордами…
- Конечно, Лена, - согласился Парфен, приобняв жену. – Здесь все хорошо и всем хорошо. Он положил руку на рога подошедшего оленя.

В клетке Парфен поднялся с нар, постоял отрешенно, тряхнул головой, прогоняя воспоминания.
Шимпанзе сидели перед решеткой, смотрели на него заворожено. Парфен протянул им через решетку руку, шимпанзе ответили тем же. Их руки встретились, и они поздоровались. Большая собака легла, положила голову меж лап, закрыла глаза. Маленькая собака тявкнула.
- Да, дружок, - сказал ей Парфен. – Ничего этого больше нет. Мы с Леной влюбились друг в друга в детстве. Тогда тоже все было хорошо. – Он помолчал. – Все, да не все. – И повторил. – Все, да не все, вот в чем дело. Никак не удается жить без потерь – ни нам, которые считают себя самыми умными, ни вам, которым и в голову не приходит равняться разумом.
Он увидел –
Лес. Небо. Ипподром. Конюшня. 70-е годы. Маленький Парфен подвозит на тачке сено к стоящему в деннике скакуну по кличке Гривастый. В конюшне еще 15-20 лошадей. Лошади предчувствуют кормежку, смотрят заинтересованно на мальчика и тележку, перебирая ушами. Парфен подходит к скакуну, кормит его (в руках сахар и яблоко). В глазах мальчика любовь и нежность к лошади. Огромные красивые глаза лошади с благодарностью смотрят на мальчика, который в это время теребит ее гриву.
Парфен:
- Привет, Гривастый? Как дела? Заждался, да? Ты мой чемпион, ты мой любимый старикан… Гривастый, хороший! Гривастый. Вспоминаешь свои скачки, победы?
Гривастый ест яблоко, причмокивая большими влажными губами.
Двое мужчин выходят из подъехавшей машины. Быстрыми шагами идут по направлению к конюшне. Женщина-работница обращается к конюху, который стоит рядом. Она комментирует ему действия тех двух мужчин:
- Изверги! Снова на мясобойню кого-то заберут.
Конюх:
- Живодеры! За Гривастым пришли… Опять этот черный грязный человек душу заберет.
Первый мужчина огрызнулся:
- Заткнулись бы лучше! Мне разнарядку дали, я и выполняю! А Гривастый или в яблоках, какой мне хрен разница?
Второй мужчина добавил:
- Лишь бы брыкался поменьше и весил побольше!

Конюшня.
Парфен гладит Гривастого, продолжает кормить:
- Завтра мы пойдем с тобой к речке, и я тебя как следует выкупаю. Мы с тобой побесимся на лужайке, а ты вволю наешься сочной травы. Мы с тобой…
Трое мужчин входят в конюшню.
Первый мужчина:
- Где он?
Второй:
- Вон там! Рядом с пацаном, видишь?
Первый:
- Пойдем!
Парфен продолжал:
- Гривастый, мой друг! Я никому тебя не дам в обиду, слышишь? А хочешь, мы завтра будем гулять в лесу?
В этот момент на заднем плане слышен голос второго мужчины:
- Отойди, пацан, от коня! Мы за ним пришли.
Парфен отходит в сторону и, ничего не понимая, наблюдает за тем, как трое мужчин выводят Гривастого из загона.
Парфен спрашивает с некоторой тревогой в голосе, при этом бежит за мужиками:
- Дяденьки, вы будите готовить Гривастого к новым соревнованиям? Или хотите его подлечить?
Первый мужчина, злобно:
- Он уже отбегал свое! Сколько можно небо коптить? Хватит ему бестолку харчи жрать. Четвертый десяток уже пошел… Ведите его!
- Что вы, дядя! – не согласился Парфен, - Гривастый еще не набегался, еще все впереди! Мы вот завтра собрались… на речку идти.
- Речка – это хорошо, малец! – сказал первый мужчина и начал напевать, - "Речка – реченька, да по песочку…" – Потом остановился, - Ну да ладно, отойди, не мешай.
Третий, молчаливый мужчина, насупив брови, выводит Гривастого из конюшни. Конь беспокоится, дрожит, бьет копытами, таращит глаза, мотает головой. Все обитатели денника заволновались, и это волнение нависло, как туча, над всеми лошадьми.
Парфен бежит за мужчинами. Те ведут за узды Гривастого.
- Куда Вы его, дяденька? Куда? – дрожащим от волнения и испуга голосом спросил Парфен.
- Далеко, малец, далеко. – Раздраженно ответил первый мужчина. – И вообще, шел бы ты отсюда. Чего привязался?
Второй мужчина перебил:
- Как думаешь, скакунок килограмм на четыреста потянет?
- И больше будет! – успокоил его первый. - Хороший, мясистый такой попался! План сегодня перевыполним.
Парфен слушает их беседу, бежит рядом.
- Какой план, дядя? - чувствуя что-то неладное, сказал Парфен. - Мой Гривастый совсем худой! Скажите, где он будет жить, куда его перевозят? Я к нему буду приходить, навещать! Можно?
Мужчины начинают грузить коня в грузовик. Не отвечают на реплики мальчика. Конь брыкается, встает на дыбы, сопротивляется. Старый ЗИЛок качается под строптивым Гривастым.
- Зачем вы так, дяденьки? – срывающимся голосом молил Парфен. - Он же здесь привык жить, здесь у него друзья! Он хороший, он очень мало ест, он такой смирный и добрый-добрый. Можно я поеду с ним?
- Нельзя, пацан, - мотая головой и улыбаясь, сказал первый мужчина.
Парфен настаивал:
- Куда вы его везете?
Второй мужчина не выдержал, взял Парфена за локоть и сказал:
- Чтоб тебя, пацан! Нельзя тебе туда, плохое это место, паря! В месте том, пацан, все лошади плачут!
Слезы льются по щекам Парфена. Он понимает, что больше никогда не увидит своего друга.
Парфен хватает мужчину за рукав, срывающимся голосом просит со слезами на глазах:
- Нет! Я не хочу, чтобы мой Гривастый плакал. Он у меня никогда не плачет.
- Не плачет, говоришь, - сказал второй мужчина, - так заплачет! Там, паря все лошади плачут!
Парфен не останавливался:
- Я Вас умоляю, дядя! – дрожащими руками теребит мужчину за руку, плачет. - Это же мой друг! Я не хочу, чтобы друг плакал!
Дверь машины захлопывается, и она трогается. По дороге к выезду из ипподрома Парфен бежит за машиной, а Гривастый грустным взглядом провожает мальчика, свою конюшню и свой ипподром. Машина набирает скорость.
Парфен бежит, несколько раз падает, снова поднимается и снова бежит, плача:
- Гривастый! Гривасты-ы-ый! Стойте! Не увозите его!
Когда машина исчезает из виду, он останавливается и тихо говорит:
- Я не хочу, чтобы друг плакал…
Машина на мгновение останавливается, и водила кидает мальчику, который упал в пыль и плачет, уздечку коня.
- На, пацан, лови! – кричит водитель. – Там коням уздечки не нужны…
уздечка летит по большой траектории в замедленном действии и падает в пыль возле пацана. Парфен, весь перепачканный, приподнимается на колени, смотрит на уздечку:
- Там она ему не нужна… Значит Гривастый станет свободным…
Уздечка остается лежать, а Парфен встает и идет к конюшне.
К конюшне подходят несколько конюхов, и выходит женщина-работница. Все они взглядом провожают машину. У женщины на глазах появляются слезы:
- Пацана жаль! Доброе у него сердце. Ранимое…
- И лошадь жаль, - добавил конюх. – Вот это скакун был! Сколько лет первым приходил! Да, но что же делать, такова жизнь, все идет своим чередом, мясо то все жрать хотят.
- Нельзя так… Нельзя! – горевала женщина. - Знаю точно, что нельзя. Сердцем я чую!
Парфен идет по дороге к конюшне. Плачет. Весь перепачканный, руки дрожат. Проходит мимо женщины и конюха. Те с состраданием смотрят на него.
Женщина окликает:
- Подожди здесь!
Сама заходит в каптерку при конюшне.
Пока женщина находится в каптерке, Парфен обращается к конюху:
- Что же Вы не помогли мне?
- Со мной или без меня, они все равно бы забрали Гривастого, – пытается оправдаться конюх. - Думаешь, мне не жаль его?
Женщина выходит из дома, в руке держит ленточки с наградами:
- На, вот. Это тебе на память о Гривастом.
- Что это? – поинтересовался Парфен.
- Его награды, - сказала женщина и передала связку мальчику. – Как у людей, так и у лошадей награды бывают.
Парфен смотрит на медали, и на его лице появляются слезы:
- Сначала люди его награждали, аплодировали ему… А теперь увезли туда, где все лошади плачут… Зачем это все? Почему люди так поступают со своими друзьями?
- Не плачь, малыш,- женщина присела на корточки, чтобы разглядеть лицо Парфена. – Не знают люди, что творят, какой страшный грех совершают. Когда-нибудь все станет по-другому. Не так. Я точно знаю. Сохрани эти медали. Их заработал твой друг… На всю жизнь сохрани!
Парфен дрожащими руками берет награды и идет с ними в конюшню, где он подходит к пустому деннику Гривастого, обнимает столб и плачет. Все лошади смотрят на него и хлопают грустными глазами.

Парфен и Лена (еще школьники) подошли к неширокой городской реке с одетыми в гранит берегами. Прогулка была грустной. Они шагали вдоль набережной, Лена – чуть впереди, время от времени касаясь парапета рукой.
- Сколько ты дружил с Гривастым? – спросила Лена.
- Два года, - ответил Парфен.
- Он тогда еще бегал?
- Я увидел его в последнем забеге. Он тогда проиграл.
- Разве ты увлекался ипподромом?
- Нет, - Парфен отрицательно покачал головой. – Играл наш сосед. Тогда он простудился, лежал дома. Попросил меня отдать какие-то деньги бригадиру. Я пошел и увидел Гривастого. Увидел, как он захромал. Его вели в стойло, и я пошел рядом. Потом стал приходить, и Гривастый узнавал меня. Он больше не бегал. Мы с ним подружились. Его пытались лечить, он ведь был фаворитом, но ничего не получилось.
Вдоль парапета качались молодые деревья, ветки приходилось отодвигать руками. Парфен вышел вперед, и Лена была рада тому, как он помогает ей проходить под деревьями.
Потом деревья кончились, появилась площадка со скамьями вокруг клумбы.
На одной из скамеек сидели Борис (Пинкертон) и Валентин (Пузо).
- Что, Парфен? – Борис усмехнулся. – Содрали шкуру с твоего мерина?
Парфен остановился, отозвался с угрозой:
- Тебе это надо?
- Ничего мне не надо, - насторожился Борис. – Я другое не пойму. – Он вдруг повеселел, заговорил дружески. – Тебе бы спортом заняться. Боксом или борьбой. Стал бы олимпийским чемпионом. Нас бы с Пузом защищал от хулиганов.
- Не называй меня Пузом, - огрызнулся Валентин.
- Я же любя, Пузырь, - оправдался Борис и снова заговорил с Парфеном. – Объясни мне, Парфеша, какой тебе кайф от возни с клячами, шавками и доходягами?
- Они же живые! – вмешалась Лена.
Борис рассмеялся:
Ну и что, что живые, какая разница?
- Знаешь, Пинкертон, - сказал Парфен, - Я обязательно научусь драться для того, чтобы бороть таких, как ты, и защищать таких, как Гривастый. Обещаю тебе. – Он взял Лену за руку, и они пошли по набережной дальше.
Валентин смотрел им вслед с завистью и злостью. Его взгляд не отрывался от Лены.
- Не горюй, Пузырь, - утешил Борис. – Найдешь кого-то получше.
Валентин сглотнул слюну, отвернулся к реке, отозвался:
- Не в этом дело. Чем я его хуже? Ладно, придет время, сочтемся.


Белый халат Николая Ивановича был наброшен поверх элегантного костюма. Он решительно шагал по коридорам, и санитары распахивали перед ним лязгающие двери.
У одного из санитаров в руке был табурет.
Он поставил сиденье в отсеке с клетками.
Николай Иванович сел спиной к животным, лицом к Парфену:
- Здравствуйте, Парфен.
Парфен промолчал. Он сидел на нарах. Миска не съеденной баланды стояла у канализационной дыры.
Николай Иванович обратил на это внимание, холодно поразглядывал Парфена, продолжил:
- В принципе я не должен извиняться перед Вами. Но извинюсь. К сожалению, меня не было в то время, как Вас доставили сюда. С Вами обошлись жестко. Но ведь и Вы вели себя не лучшим образом. Учитывая Ваши физические данные, с Вами поступили адекватно. Хочу напомнить, что от тюрьмы вас спасли школьные друзья – Борис и Валентин. Используя свое положение и влияние, они добились вердикта, по которому Вы больны, и таким образом социально опасны. Я тоже приятельствую с Борисом и Валентином, и я посодействовал им в решении Вашего вопроса. Вы не просто в психиатрической клинике, Парфен. Вы в элитном ее отделении по изучению нарушений в мозговой деятельности высших млекопитающих и психически больных людей, которое я курирую лично. Мы здесь так сказать применяем новый метод лечения, главный терапевтический момент которого заключается в близком, очень близком контакте с животными. Последние научные данные говорят о его успехах. Не настораживайтесь. Вы не первый пациент здесь. Многие покидали это помещение абсолютно выздоровевшими. Вас я вылечу тоже. Обвинение в убийстве жены будет дезавуировано Вашим состоянием в момент случившегося.
- Я не убивал свою жену! – сдерживая отчаяние, сказал Парфен.
- К этому мы вернемся и непременно все обсудим – подробно и тщательно. – Врач ободряюще улыбнулся. – Ваше хобби подсказало мне, что соседство с животными поспособствует излечению.
После вспышки гнева Парфен с трудом восстановил дыхание, сказал:
- Это не хобби совсем. Разве спасение чьих-то жизней можно назвать хобби? Но спасибо, что не делаете различия меж нами.
- Намеренно не делаю, - объяснил Николай Иванович. – Это деталь моего метода, который я применю к Вам. Кстати, я внимательно прочитал Ваши литературные и журналистские произведения. В них Вы требуете дать права животным. Разве не так?
Приматы и собаки за спиной Николая Ивановича внимательно вслушивались в разговор.
Парфен отер тыльной стороной ладони глаза.
Он видел –
Лена, уже взрослая, бежала вдоль морской набережной через редкую толпу. Над собой в вытянутой руке она держала газету, махала ей, кричала:
- Тебя напечатали! Тебя напечатали!
Прохожие оглядывались на нее – с удивлением, с интересом, с улыбками.
Парфен, уже оформившийся мужчина в спортивном костюме, шел навстречу Лене, улыбался. В руках у него тоже была газета.
Они сели на скамью набережного бульвара.
- Прочтем? – предложила Лена, не обращая внимания на соседствовавшего с ними седовласого, но моложавого старика в чесучовом костюме давнишних времен.
Парфен рассмеялся:
- Мы ее двадцать раз читали. Сегодня я только понюхал ее. Как прекрасно пахнет типографская краска, если статья твоя.
- Извините, - вежливо обратился сосед по скамье. – О чем, собственно речь?
- О том, - Лена стала отвечать охотно, - что, например, в некоторых странах приняты законы, запрещающие смертную казнь. А вот животных убивают без суда и следствия ради спорта, приключений, развлечений, одежды и еды, животные приравнены к промышленному сырью, а ведь люди – это те же животные. – Она повернулась к Парфену. – Я правильно сказала?
- Правильно. – Одобряя ее, Парфен взял ладонь Лены в свою.
- Ишь ты! – восхитился сосед по скамье. – И правда! На моего кота охотится полподъезда, а моего пса, который гулял сам во дворе, забрала собачья будка, и его убили, сделав из него мясокостную муку для корма свиней. Кошмар! Я согласился бы разобраться с этим в суде присяжных. – И тут же став серьезным, поинтересовался. – А в идеале?
- В идеале, - ответил Парфен задумавшись, - Не может быть на этой земле идеала. Но каждый из нас может с каждым днем становиться лучше, нравственнее, не делать никому того, чего бы не хотел, чтобы сделали ему, вот как я вижу идеал для нашей жизни.
Седовласый покивал согласно, но сказал другое:
- Любопытно. Прямо толстовские мысли. – Улыбнулся. – Не забывайте, самого Льва Николаевича преследовали, а 80% его произведений были запрещены и до сих пор не печатаются. Куда уж Вам? Молодой человек, я отсидел десять лет за организацию митингов в защиту прав человека. Не боитесь повторения моей судьбы?
Лена насторожилась:
- Но у Вас было диссидентство, а у Парфена просто гуманизм.
- Гуманизм, девушка, - ласково возразил старик, - всегда был диссидентством. Во всех проявлениях. – И добавил. – Конечно, истинный гуманизм, а не болтовня о нем.

Залязгали двери психиатрической лечебницы. В отсек санитары вошли с заостренными эспадами (тореадорские пики). Выставили их перед собой.
Шимпанзе немедленно отступили вглубь своей клетки.
То же сделали собаки.
Один из санитаров открыл замок на клетке приматов, потом открыл замок Парфена.
Из отсека они отступали, выставив перед собой пики, спиной. Дверь за санитарами захлопнулась, лязгнула.
Парфен, нагнувшись, вышел в коридор, глянул глухо на закрытую входную дверь, слабо улыбнулся:
- Что, друзья? Наш тюремщик подарил нам немного свободы.
Шимпанзе смотрели на открытую дверь в клетку удивленно, не приближались к ней. Слушали Парфена.
- А вот на наших соседей, - Парфен имел ввиду собак, - милосердия у него не хватило.
Собаки были скучны, лежали на полу.
Один из приматов повернулся к клетке с собаками, поднял верхнюю губу, щелкнул зубами, издал протяжный звук.
Собаки ответили поскуливанием.
Парфен вошел в клетку приматов.
Пол там был посыпан песком и опилками. В дальнем углу лежал очень большой пень, а к левой решетке была прикреплена лестница до потолка.
Шимпанзе поприветствовали его появление:
- Эх-эх-эх-эх-эх!
Первый примат протянул Парфену руку, и они обменялись рукопожатием.
Второй примат взял ладонь Парфена, поднес ее ко рту. В глазах шимпанзе мелькнула ирония, он зажал палец Парфена зубами, мягко сдавил и тут же отпустил.
Парфен оперся на лестницу, и оба шимпанзе принялись счищать грязь с его рубахи и штанов, гладить его по голове, перебирая волосы.
- Спасибо, - сказал Парфен. - Большое спасибо. Вы ведь знаете, что миром должны править жалость и сострадание, любовь и сочувствие. Вряд ли царство всеобщего милосердия когда-то наступит, но к нему надо хотя бы приблизиться. Надо стремиться к нему, шаг за шагом поднимаясь по лестнице нравственности все выше и выше. Правда?
Один из приматов энергично замахал рукой, произнес:
- У-у-у-р…о-о!
Парфен подошел к пню, сел на него:
- Когда-то человек перестал охотиться на себе подобного, жарить друг друга на костре, сначала на костре пещерного человека, потом на костре инквизиции. Это была очень важная ступень на лестнице к царству милосердия. И вот перед нами следующая ступень – надо осознать, что жалость и сострадание нужны всему живому без исключения. Эту ступень мы пока что никак не можем одолеть. Кто-то не понимает этой необходимости, кто-то не верит в нее, а кто-то и просто враждебен ей. Вот и сидим мы с вами сейчас по клеткам. Что говорить, до сегодняшнего дня наши писатели, моралисты, политики берут в руки ружья, идут в лес для того, чтобы кого-нибудь растерзать, застрелить ради удовольствия, и при этом они нисколько даже не скрывают свою страшную тягу к убийству. – Он усмехнулся. – Когда сидишь в клетке, то сразу понимаешь – кто по ту сторону решетки друг, а кто – враг.
За окошком под потолком были ветки лиственного дерева, в просветах меж ними виднелись плывущие облака.

Гостиная в коттедже Александра Ярцева была шикарной – деревянные ретро-панели, мягкая кожаная мебель, ковры, огромный домашний кинотеатр.
За ломберным столом шла игра в преферанс.
Рядом, справа и слева, помещались каталки с напитками, закусками и посудой.
За картами кроме Александра Ярцева – вальяжного, спортивного человека, одетого в шелковый халат, сидели Борис (Пинкертон) в полковничьем милицейском мундире, Валентин (Пузо) – коротко стриженный, потевший, хотя снял пиджак, бросил его на ковер рядом со своим креслом, и священник в рясе – отец Онуфрий.
Слышались термины:
- Пас… Первые… Вторые… Семь первых… Пас… Вист… Откроем… Семь пулек, как в Сараеве… Погоди, погоди, сейчас мы тебя уремизим…
Сидевший на прикупе отец Онуфрий поднялся, подошел к домашнему кинотеатру, щелкнул тумблером.
У стола слышалось:
- А мы с бубей… А я козырем… Изволь… Оп-па! Замыслился?
- Сливай воду, Пузо, - сказал Борис.
Задумавшийся над ходом Валентин оскорбился:
- Не называй меня Пузом! Сколько можно просить? Я же не зову тебя Пинкертоном.
- Да любя я, любя, Пузырь, - оправдался Борис.
На огромном экране шли заставки – кадры с животными.
Священник отвернулся от экрана, заслоняя его, пошел к ломберному столу.
Валентин ударял картами по столу громко, Александр клал их аккуратно, а Борис ловко швырял.
Священник сел на свое место.
На экране крупным планом появился ведущий, сразу заговорил:
- Сегодня у нас в гостях писатель, журналист, активист движения в защиту животных…
Его заглушил раздавшийся у стола смех.
Валентин ударил последней картой по столу. Смеялись Борис и Александр, Онуфрий подхихикивал.
Игроки сделали запись в картежке, все еще шумели. Александр стал сдавать.
Снова зазвучало:
- Пас… Первые… Мизер!
- Это без меня, - сказал Александр, отдавая прикуп Валентину. – Шлепайте сами. – Он поднялся и направился к экрану.
На экране ведущий обращался к Парфену:
- Но ведь люди в своей истории всегда охотились. Почему Вы выступаете против охоты?
Парфен усмехнулся:
- Охота теперь – это не естественная форма борьбы за существование, а добровольное возвращение к первобытному звероподобному состоянию, с тою только разницей, что для первобытного дикого человека охота служила естественным делом борьбы за жизнь.
- Что же Вы хотите лишить людей этого манящего общения с природой, с животными, отдыха в лесу? – поинтересовался ведущий.
- Существует ряд поступков, - сказал Парфен, – Которые недостойны порядочного человека – это обман, коварство, засада, выжидание своей жертвы из-за угла, нападение на нее сзади, преследование одного многими, слабейшего сильнейшим, добивание лежачего, приманка своей жертвы к верной гибели под видом благодеяния – все эти поступки мерзкие и подлые сами по себе, независимо от того, по отношению к кому они совершаются.
- Все это так, - согласился ведущий, - но ведь охота диктует свои неписанные законы поведения, и им нужно подчиняться.
Парфен пояснил:
- Я не сомневаюсь в том, что эти отвратительные и преступные действия и еще многие другие, по достоинству подобные им, беззастенчиво, на виду у всех совершаются на охоте с безответными животными теми самыми людьми, которые не подали бы руки своему знакомому, если бы знали, что он сделал что-либо подобное с человеком.
- Хорошо, - сказал ведущий. – Сейчас мы подойдем к этому вопросу с другой стороны. Но сначала посмотрим сюжет.
На экране пошли кадры –
Лес был уже вялым, но еще не сухим, с мутно-зелеными лапами хвои и шапками не опавших берез.
У ломберного стола игроки отвлеклись от карт, смотрели на экран.
- Пузырь, ты видел?! – возбужденно крикнул Борис.
Валентин демонстративно отвернулся от экрана. Уткнулся в карты, которые держал у груди.
- Ты видел?! – повторил Борис. – Это же Парфен! Наш "Добренький"!
Валентин отозвался раздраженно:
- Я по нему не скучаю. Мне тут две взятки светит.
На экране охотник крался по лесу с карабином в руке на полуизготовке.
Наконец он увидел лося.
Зверь тоже шел осторожно, принюхивался.
Охотник замер. Сосредоточенность на его лице сменилась удовлетворением. Он приладился к прикладу, задержал дыхание и выстрелил.
Пуля сразила зверя в движении – лось рухнул на землю, разом покатился по склону.
- От-так! – с восторгом крикнул Борис за столом. – Под самую лопаточку. – И победоносно оглядел партнеров.
На экране был крупный план ведущего. Он говорил:
- Но ведь многие великие писатели были охотниками, даже сам Лев Толстой охотился.
- Ну, во-первых, Толстой, как только осознал варварство охоты, сразу же бросил это занятие, – стал возражать Парфен. – Вдумайтесь же, наконец, что такое охота. Распороть кинжалом брюхо, раздробить об пень мозги, рвать на части и т.п., все это самые обыкновенные и даже нужные поступки на охоте. Неужели людям так тяжело жить среди себе подобных, что они отправляются в леса и поля для того, чтобы разыскать животных, на которых они могли бы беспрепятственно выместить свои зверские и низкие наклонности.
- Какие страшные и обличающие слова Вы говорите, но посмотрим сюжет, - предложил ведущий.
У стола Борис сказал:
- Чепуха! Охотился и охочусь, и охотиться буду.
- Пошел он, ненормальный! – крикнул Валентин, бросил карты от груди на стол. – Ну, две, две взятки!
На экране шел сюжет об играющих волчатах.
Борис за столом рассмеялся:
- Всех не перестреляешь. – Посмотрел на Валентина. – Не суди Парфена строго, Пузырь. Ваша нелюбовь друг к другу ушла вместе с детством. – И напомнил. – Ты, кажется, две взятки схватил. Запиши на горку.
Валентин взял карандаш, склонился на картежкой, отозвался:
- Моя нелюбовь никуда не делась…
На экране Парфен говорил:
- Удивительное дело, мы гордимся прогрессом цивилизации, самодовольно обозреваем то, что считаем ее успехами во всех возможных отраслях жизни, и вместе с тем не замечаем того, что наша жизнь часто основана на самых диких, несправедливых и жестоких началах, о которых будущее человечество будет в свое время вспоминать с таким же отвращением, с каким мы теперь оглядываемся назад, например, на рабство, пытки, инквизицию.
Ведущий перебил:
- У нас заканчивается время. Скажите что-нибудь в заключение.
Парфен напрягся, помолчал несколько секунд:
- Если вы родились на этой Земле, если бытие подарило вам хоть каплю счастья, радости собственного существования, верните ему долг. Позаботьтесь о нем, ибо оно тоже несовершенно и нуждается в вашей жалости, в вашем милосердии. В мире очень многое делается зла. Добрых дел не хватает катастрофически. Исходя из этого, наша организация обращается к президенту, к правительству, к международным организациям с требованием принять закон, запрещающий охоту полностью.
Валентин вскочил, подбежал к экрану, резко выключил его:
- Не могу видеть эту рожу!
- А лицо его жены можешь видеть? – подначил Борис.
- Заткнись, мент поганый! Пинкертон несчастный! Не лезь ко мне в душу! Понял!
- Я же любя, Пузырь. – Борис смотрел холодно. – Не надо горячиться. Не думал, что это у тебя до сих пор святое.
- А я не просил тебя думать, - уже спокойнее ответил Валентин.
- Не пора ли рассчитаться? – предложил отец Онуфрий. – Мы с Александром, я вижу, выиграли. – Он присмотрелся к картежке. – А платить следует Вам, Валентин.
Валентин не услышал, его волновало другое. Он заговорил, обращаясь к Борису:
- Что он лапшу на уши вешает? Какие запреты на охоту, да еще полностью? Кто здесь хозяин? Ты, я, Саша, подельники наши. Вот когда он станет хозяином здесь, пусть тогда издает свои законы. Кто его пустил на телевидение? Я разберусь!
- Что ты шумишь? – улыбка, как и глаза Бориса были холодными. – Пусть они издают свои законы, нам они не писаны. И еще не построена та тюрьма, в которую мы сядем за нарушение их законов. Кому-то нельзя, а нам, если хочется, можно. Вот соберемся и махнем на охоту. И не куда-нибудь, а в заповедник, где тоже есть всякие законы.
Александр наливал в рюмки коньяк.
- Ты не прав, да, не прав, Боря, - Валентин взял рюмку в руку. – Нам не запретят. А народу? Отменят охоту, отменят забой скота. Чем я на своих рынках торговать буду, каким мясом? Кто Саше его бутики мехами и кожей набьет? И с каких тогда шишей мы тебе за крышевание платить будем?
Борис поморщился:
- Не пугай. На наш век наших порядков хватит. – Он вдруг весело улыбнулся. – А может Парфен прав? Может, действительно – "не убий"? Отец Онуфрий, что скажешь?
Все уже держали коньяк в руках.
- Да ведь мне не о мирском думать следует, - стал отвечать священник. – Я бессмертие души исповедую. Из этих соображений я не стал бы драматизировать убийство животных. В момент умирания время теряет смысл, его больше нет, и момент длится вечно – вот в чем бессмертие души.
- Неплохо сказано, - одобрил Борис. – Вот мы и отправляем наших косулек в бессмертие, и не приставайте к нам с вашими мирскими законами. – Он предложил. – Выпьем?
Все выпили.
Валентин надел пиджак, вынул из кармана пачку денег, бросил на стол.
Отец Онуфрий подошел к столу, посмотрел на Александра.
Александр отмахнулся:
- Забирайте все.
Борис и Валентин на прощанье пожимали Александру руку. Священник стоял в стороне, пересчитывал купюры.
- Недодали? – усмехнулся Борис.
Отец Онуфрий встрепенулся:
- Нет, нет, все в порядке… Извините. – Он поклонился Александру и поспешил к выходу следом за Борисом и Валентином.
Александр подошел к окну опустевшей гостиной, видел, как отъезжали два джипа.
В первом сидели бравые ребята, во втором, кроме шофера, Борис, Валентин и священник.
Александр отошел от окна, постоял в задумчивости и вдруг рассвирепел – пнул столик, который упал, и с него рассыпались карты. Затем он стал пинать каталки с продуктами и посудой – все разлеталось по комнате. При этом Александр выкрикивал:
- Надоело к чертовой матери! Надоело! Набрыдло!
Учинив погром, он столь же неожиданно успокоился, сел на диван и некоторое время неотрывно смотрел в пол. Потом встряхнулся, медленно произнес:
- Надоело… но повязан… и не выбраться…
Встал с дивана, подошел к домашнему кинотеатру, включил запись недавно увиденного, на скорости прогнал пленку, остановился на кадре, где Парфен говорил:
- В мире очень многое делается зла. Добрых дел катастрофически не хватает.
Этот кадр Александр воспроизвел несколько раз, потом остановил, улыбнулся, сказал:
- Мы ведь тоже знакомы, Парфен.
И увидел –
Улица была немноголюдна, поднималась наверх и сворачивала в сторону.
Александр спускался по ней к площади на своем шестисотом Мерседесе.
В нескольких метрах от него туда же трусила собака с очень заметным окрасом – белыми "яблоками" на темно-коричневом фоне.
На площади остановился гицельный (живодерный) фургон.
Два ловца с арканами на палках вышли из него, осмотрели площадь. Повернулись к улице и заметили спускавшуюся собаку. Стали ждать.
Собака замедлила шаг. Александр тоже притормозил.
И тут же, опережая Александра, пронеслась вниз стайка подростков – с криками, со свистом.
Они напугали собаку, и та стремглав кинулась на площадь, выбежала на нее.
Один из гицелей резким движением поймал собачью голову в аркан, затянул его и потащил собаку к фургону.
Пес хрипел, дергался, но был обречен.
Прохожие на площади оглядывались, но не задерживались.
Александр выскочил из машины, бросился вперед, сначала бегом, а потом прыжками настиг ловца и жертву, упал рядом с собакой и ослабил аркан у нее на шее.
- Ты чего?! – Заорал гицель. – Псих, что ли?! – И ударил Александра ногой в живот. – Псих, да?! – Ударил еще раз.
Подскочил второй гицель, набросил Александру на шею свой аркан и стал душить его.
Из машины выскочил шофер, кинулся на поддержку подельникам и тоже принялся пинать Александра.
Парфен выскочил из магазина, отшвырнул от себя пакеты с продуктами, которые были у него в руках, на ходу скинул пиджак и через мгновение расшвыривал гицелей и шофера, успев вырвать палки с арканом и освободить Александра с собакой.
Несколько раз брошенные на землю приемами дзюдо гицели и шофер отползали к машине.
Собака намерилась рвануться за ними, но Парфен крикнул:
- Ко мне! – И она обернулась.

В гостиной Александр выключил экран с остановленным изображением Парфена, улыбался.
И снова увидел –
Они с Парфеном сидели на скамье, а собака стояла рядом. Парфен потрепал ее за холку.
- По-моему, отлов бродячих собак узаконен, - сказал Александр.
- Да, - согласился Парфен. – Люди достигли небывалых высот в научно-техническом прогрессе, летают в космос, и в то же время каждый день выезжают на эту страшную собачью бойню, где они ловят этих несчастных четвероногих бедолаг, которые волею судьбы попали на улицу, выброшенные своими хозяевами.
- Надо что-то делать, - сказал Александр. – Нельзя так, мы не должны проходить мимо этого беспредела. Я постараюсь что-то предпринять по своей депутатской линии в этом направлении. А лихо Вы этих ублюдков расшвыряли, профессионально.
- Да, это остатки былой славы, я правда, до сих пор форму поддерживаю, тренируюсь.
Александр спросил:
- А как же Ваши этические взгляды? Не идут они вразрез со столь серьезным видом спорта? Там ведь приходится и больно иногда делать.
Парфен внимательно посмотрел на Александра и ответил:
- Нельзя сравнивать спорт, пусть даже единоборство, с избиением и убийством животных. Два спортсмена выходят абсолютно добровольно – раз, у них установлены гуманные правила – это два, их судит судья – это три. И, наконец, любой из них может в любую секунду прекратить состязание. Вряд ли животные ищут человека, чтобы сразиться с ним.
Они улыбнулись друг другу.
Парфен поднялся:
- Как себя чувствуете?
- До свадьбы заживет, - пошутил Александр.
Парфен дружески покивал головой, спросил собаку:
- Пойдешь со мной?
Александр тоже поднялся, смотрел, как они уходят – человек и собака во взаимном доверии.

В отсеке с клетками тускло горел свет.
За окошком у приматов виднелись сумерки. Шимпанзе лежали на полке, обнявшись.
Парфен лежал на нарах – на ладонях вместо подушки. Звучал его голос:
- Лена, жена моя, я не могу поверить, что тебя больше нет. Мне страшно поверить в это. Мне стыдно, что я ничего не могу сделать. Я не могу одолеть то варварство, в руках которого все еще очень большая сила. Когда-нибудь она иссякнет, но пока что добродетель отступает очень часто, слишком часто. Если я буду жить, то как же я буду жить без тебя, Лена?
Он видел –
Лес и поляна вокруг дома Парфена в горах были залиты солнцем. Лена играла с собакой, белые "яблоки" которой на темно-коричневом фоне были четко видны при этом освещении. Лена подбрасывала теннисный мяч, и собака ловила его, торопилась отдать Лене, снова хватала мячик зубами в прыжке.
Олень стоял неподалеку, наблюдал за игрой.
Лошадь неспешно бежала по периметру поляны.
Косуля с любопытством выглядывала из кустов, но выходить на поляну остерегалась – еще не привыкла к собаке.
От дороги к дому шагал егерь, крикнул, подходя:
- Здравствуйте, Лена!
- Здравствуйте, Сергей, - ответила она, продолжая игру, и спросила. – Осматриваете владения?
- Такова уж моя егерская судьба. – Сергей засмеялся. – Двадцать километров с утра, двадцать вечером. – Поинтересовался. – Муж работает?
- Работает, - ответила Лена.
Егерь зашагал дальше.
Парфен стоял у окна своего кабинета, смотрел на играющую Лену, уходящего егеря. Был сосредоточен.
Кабинет имел покатый потолок, понизу был окружен стеллажами с книгами, в центре находился рабочий стол Парфена.
Он сел к нему, стал писать от руки. Звучал его голос:
- Но почему, если незаконность, т.е. безнравственность убийства животных так давно известна человечеству, люди до сих пор не пришли к сознанию этого закона – спросят люди, которым свойственно руководствоваться не столько своим разумом, сколько общим мнением. Ответ на этот вопрос в том, что все нравственное движение человечества, составляющее основу всякого движения, совершается всегда медленно; но что признак настоящего движения, не случайно, это его безостановочность и постоянное его ускорение.
Парфен продолжал:
- Поразительно, до чего ничтожна дистанция от охоты на животных до охоты на людей, пыток ... линчевания негров, или массового уничтожения евреев фашистами.
Зазвонил лежавший на столе телефон. Парфен взял его:
- Да? – Послушал, спросил требовательно. – Кто говорит? – Еще послушал. – Вы напрасно стараетесь. Я не из пугливых. Давайте встретимся лично, и Вы убедитесь в этом. Но не тратьте ни мое, ни свое время на телефонные звонки. – Он отключил телефон, положил на стол. Взял ручку, задумался.
Потом поднялся, прошелся по кабинету.
В кабинет вошла встревоженная Лена:
- Парфен, мне только что звонили.
Он повернулся к жене, скрывая напряжение:
- Кто?
- Не назвался, - ответила Лена.
- Что сказал? – Парфен улыбнулся.
- Угрожал, требовал прекратить лоббировать закон о защите животных. – Лена возмутилась. – Что за люди? Что им нужно?
Парфен подошел к жене, обнял ее:
- Помнишь, ты когда-то сказала мне – не обращай внимания, они дикари.
- Помню. – Лена ласкалась к мужу.
- Это тоже дикари, - сказал Парфен. – Они боятся, что я добьюсь своего. И правильно боятся. Я обязательно своего добьюсь.
Они поцеловались.
- Я мешаю тебе? – спросила Лена.
- Осталось немного. – Парфен покосился на рукопись.
- Можно я побуду здесь?
- Конечно, - с мягкой улыбкой согласился он.
Парфен сел за стол. Лена сзади оперлась на спинку кресла, спросила:
- Ты когда поедешь?
- В субботу.
- Я буду скучать.
- Я на один день. – Парфен взял ручку, думал уже о своем.
На поляне собака и олень стояли друг против друга, намереваясь то ли поссориться, то ли поиграть.

В спортзале, где был тир, боксерская груша, татами и разные тренажеры, Александр с карабином в левой руке подошел к мишени, посмотрел пробоины на ней, остался доволен. Поставил карабин в пирамиду, где было еще два ствола.
На Александре были только шорты и кроссовки, тренированное тело играло мускулами. Он направился к груше, стал работать на ней.

К коттеджу Александра подъехали "жигули", остановились перед металлическими воротами, из машины выбрался только что сидевший за рулем отец Онуфрий в рясе.
Священник подошел к двери рядом с воротами, тоже металлической. Нажал на кнопку звонка.
Дверь открыл охранник, заулыбался:
- Какие люди! Здравствуйте, святой отец.
- Здравствуйте. – Священник был встревожен. – Я к Александру.
- Понятно, - сказал охранник. – Заходите. Он в спортзале. Найдете дорогу?
- Найду. – Все более волнуясь, отец Онуфрий шагнул во двор, направился к торцевой стороне коттеджа.
В спортзале Александр продолжал заниматься на груше.
Отворилась дверь, вошел священник:
- Здравствуйте. Разрешите?
Александр прекратил занятия:
- Здравствуйте. Что привело Вас так некстати?
- Извините великодушно. – Отец Онуфрий был в смущении. – Я не позволил бы, но… - Он решился. – Лучше уж сразу скажу. Великий грех на душе моей. Все мучался – к кому обратиться? И кроме Вас никого не нашел. Вы – богатый, сильный, влиятельный. Может, поможете?
Александр удивился, пригласил:
- Присаживайтесь.
Оба сели на низкую скамью.
- Вы, конечно, слышали об убийстве писателем своей жены? – спросил отец Онуфрий.
Александр помрачнел:
- Слышал и не верю этому.
- Правильно Вас надоумил Господь, - согласился священник. – Дело тут бесовское. Потратьте, пожалуйста, время, выслушайте меня и, по возможности, подскажите. Это случилось в субботу…
Александр увидел –
У причала возле эллингов было пришвартовано несколько яхт. Утро только начиналось, и над морем еще висела туманная дымка. Погода стояла тихая, штилевая.
На берегу высились гостиничные корпуса – похоже, с немногочисленными элитными номерами.
В одном из таких номеров Борис доставал из шкафа охотничий костюм. Там же на вешалке виднелся полковничий милицейский китель.
На кровати лежали два уже собранных, незачехленных ружья и несколько ножей в ножнах.
На столе был перекидной календарь. Четко смотрелась надпись – СУББОТА.
Послышался шум подъезжающих машин.
Возле гостиницы припарковались два джипа. В одном сидел рядом с шофером Валентин, в другом несколько охранников.
- Посигналь, - сказал Валентин шоферу. – Чего он там копается?
Раздался длинный призывный гудок.
Валентин стал играться стилетом с выкидным лезвием.
Во входных дверях показался Борис – в охотничьем костюме, с большой сумкой через плечо. Из сумки торчали приклады ружей.

В спортзале священник говорил Александру:
- Мы договорились съехаться в горах, там у нас было знакомое место. Сначала мы учиняли пикник, а уж в воскресенье на заре шли охотиться, прости меня Господи. Пристрастили они меня к охоте. Я ведь у них на подхвате был – крестил, благословлял, в преферанс при Вашем участии поигрывал. Платили они хорошо – как откажешься?
Олег видел –
Джипы подъезжали к Байдарским воротам. Справа был лес, уходящий в горы, а слева глубокий отвесный обрыв, за которым стелилось море.
- Остановись! – приказал шоферу Борис.
Джипы, один за другим, остановились, не утруждаясь прижиматься к обочине узкой дороги с разбитым асфальтом.
Борис и Валентин вышли из машины, направились к краю обрыва.
Бездна впечатляла – и многометровостью своей, и старинной церковью слева от нее, и морем, удалявшимся за горизонт.
Борис раскинул руки:
- Смотри, Пузырь! Это все наше! Все принадлежит нам! Здесь у меня любой армейский генерал станет передо мной навытяжку. Любой политик станет мягким и ручным!
- А для меня? – обиделся Валентин.
Борис захохотал:
- Ты второй на очереди. – Обнял приятеля. – Не обижайся, Пузарь, я же любя.

В спортзале отец Онуфрий говорил Александру:
- От Вас я никогда таких слов не слышал. А ведь Вы, как я понимаю, не слабее их. Кстати, они зовут Вас молчуном.
Александр слушал внимательно, но лицо его не выражало никаких эмоций.
Он видел –
Джипы свернули с асфальта, по бездорожью выбрались на небольшую поляну, остановились.
Там на корточках сидел егерь Сергей. Он поднялся, пошел к машинам, из которых вышли Борис и Валентин.
- Здравствуйте, уважаемые! – на ходу стал приветствовать Сергей. – Мое почтение. – Приблизившись, он остановился в нерешительности.
Валентин подал ему руку:
- Привет.
Борис тоже обменялся с егерем небрежным рукопожатием, спросил:
- Как наши дела?
- Надыбал кабаниху с поросятами, - доложил егерь. – Завтра можно накрыть.
- Кабаниху? – обрадовался Борис. – С поросятами? Молодец!
Охранники расставляли на поляне две большие палатки, устанавливали мангал, раскладывали под ним угли. Один из них вытаскивал из машины сумки с провизией.
Затарахтел мотор.
- Ну вот и господне благословение добирается, - сказал Борис.
- Не купить ли ему тачку посноровистей? – предложил Валентин.
- Купи, - усмехнулся Борис.
- Ишь ты! – рассердился Валентин. – По церквам ходить вместе, а расплачиваться я один?
- Покупай, - хохотнул Борис и пообещал. – Добавлю.
" Жигули" выбрались на поляну. Отец Онуфрий, нелепый в спортивном костюме, вышел из салона.
- Мир крову этому! – крикнул он и хихикнул.
- Благослови, батюшка! – нестройно заорали Борис и Валентин.
- Воистину дай вам Господь. – Священник перекрестил одновременно обоих.
Охранники к этому фарсу остались безучастны, занимались организацией пикника.
Отец Онуфрий обошел "Жигули", открыл багажник и вытащил из него живого ягненка. Поставил барашка на ноги. Тот растопырил передние, уперся задними, замер.
- Шашлык приехал, - воскликнул довольно Борис и весело добавил. – Что-то не торопится на шампур к нам.
- Боится, что не понравится тебе, - усмехнулся Валентин.

В спортзале отец Онуфрий говорил Александру:
- Знал бы я тогда, чем это кончится.

На поляне егерь подхватил барашка, потащил в кусты. И через мгновенье из кустов раздался пронзительный крик животного.
- Хорошо поет! – оценил Борис. – Свеженький, незагуляный.
- При приходе пасся, - похвастался священник.

В спортзале отец Онуфрий перекрестился, сказал Александру:
- Это только присказка. Сказка впереди.
Александр видел –
Угли в мангале уже потухли.
Перед двумя палатками на раскладном столе лежала всяческая снедь – маринады в банках, ломти овечьего сыра, заливной язык, пряная трава, оранжевые лангусты, черная икра, стояли бутылки с коньяком, водкой, винами. Посуда была не для похода – фарфоровая, хрустальная.
Охранники трапезовали в стороне на скатерти.
За столом полулежали Борис, Валентин, Онуфрий и егерь Сергей. Шашлык ели с шампуров, снимая куски мяса с них зубами.
- Хорошо сидим, мужики. – Борис был благодушен, расслаблен. – Мне лично никаких Канаров-Египтов не нужно. Я здесь за все про все отрываюсь.
- У нас и Манте-Карло свое, - поддержал Валентин. – У нас все свое – и поп, и приход, и егерь. – Он подмигнул Сергею.
Тот благодарно улыбнулся набитым ртом.
- По пятьдесят граммов? – предложил Борис и спросил священника с иронией. – Ты не против, Онуфрий?
Священник тоже заулыбался:
- Во благовременье, в хорошей компании, с хорошей закусью ее и монахи приемлют.
- Наливай, Сережа, - распорядился Борис.
Егерь налил в три бокала коньяку, а себе водки.
- Славянская душа, - прокомментировал отец Онуфрий.
- Огонь по нашим хуторам! – провозгласил Борис.
Все дружно выпили, закусили кто чем и вернулись к шампурам. Мясо было сочным, золотистым, с него капала не прожаренная кровь.
Вытерев губы, Валентин пьяным голосом спросил егеря:
- Как тут писатель поживает? Как сам? Как жена его? – Он старался говорить равнодушно, но в глазах был острый интерес.
- Они не на моем участке, - стал отвечать Сергей. – На соседнем. Но я каждый день мимо них хожу. Мне так до увала короче. Хорошо живут, милуются.
Валентин опустил пьяные глаза.
- Он сегодня уехал, - продолжал егерь. – Жена сказала в Киев подался, на какой-то митинг. Они ко мне с симпатией – дескать, одно дело делаем.
Валентин напрягся, забыл о застолье, поигрывал стилетом с выкидным лезвием.
- Может, перед обедом вздремнем, - предложил Борис, повернулся к священнику. – Что у нас на обед?
- Так… осетренок, - ответил отец Онуфрий. – Еще живой. С Азова в мокрой траве привезли.
Валентин поднялся, повесил стилет на пояс, потом нырнул в палатку, вышел оттуда с карабином в руке:
- Я, пожалуй, пойду, прогуляюсь.
Один из охранников тут же вскочил, но Валентин отрицательно покачал головой, ладонью сделал жест – мол, садись, не нужен.
Борис смотрел на приятеля с подозрением:
- Не заблудишься?
- Постараюсь, - пообещал Валентин.
- Знаешь дорогу? – не отставал Борис.
- Я много чего знаю, - ответил Валентин и направился в лес.
Валентин шагал без тропы, немного пошатываясь. Губы его нервно подергивались и тут же переходили в жесткую усмешку.
Лес был летний, тихий, густой, непрозрачный.

Разбежавшись, Лена взлетела вверх и, сделав шпагат, словно зависла перед фронтом дома.
Собака, олень, лошадь и косуля с разных точек смотрели на нее.
И Валентин смотрел на нее из кустов.
Когда Лена приземлилась, он вышел на поляну, тяжело улыбался.
Косуля немедленно кинулась в лес.
- Здравствуй, Лена, - сказал Валентин и подошел к ней. – Все тренируешься? В хорошей ты форме, как я погляжу. Для кого стараешься?
- Валентин? – удивилась Лена, растерялась, добавила. – А Парфена нет.
- Я не к Парфену, - заговорил он на ходу. – Я к тебе. Давно собираюсь объясниться.
- Нам не о чем объясняться! – в голосе Лены слышался испуг.
Почувствовав настроение хозяйки, собака насторожилась.
- Уходи, Валентин, по-хорошему, - волнуясь, потребовала Лена.
- Я уйду, но тогда, когда сам захочу, что ты меня гонишь? – Валентин сделал еще шаг.
Собака бросилась на него, но он без вскидки выстрелил из карабина, и пес рухнул мертвым.
- Что ты сделал, сволочь? – закричала Лена, рванулась к собаке.
Валентин стал между ними, перебросил карабин в левую руку, выхватил стилет, выкинул лезвие:
- Без истерик!
С левой руки он выстрелил в оленя, который сначала упал на колени, а потом мордой ударился о землю.
Ошарашенная лошадь проскакала мимо галопом.
Валентин хотел выстрелить и в нее, но не успел, не отрывал взгляда от Лены.
- Гад! Негодяй! Мерзавец! – кричала Лена, пытаясь добраться до собаки, но Валентин останавливал ее лезвием ножа.
Валентин улыбался:
- Приглашай в дом, хозяйка. – И стал подгонять Лену стилетом к входной двери.
Лена в ужасе пятилась.
Валентин все время делал стилетом ложные выпады, но было ясно, что один из них может стать роковым, и Лена отшатывалась.
Так они вошли в коридор – отступающая Лена и наступающий Валентин. Оба смотрели в глаза друг другу – Валентин азартно, Лена с ужасом.
- Не смей! – почти шептала она. – Не смей! Ты ответишь за это!
- Отвечу… - бормотал Валентин. – Обязательно отвечу… За это я давно готов ответить…
Лена споткнулась о порог спальни и упала.
Валентин отбросил карабин в сторону, бросился на Лену.
- Не смей, сволочь! – закричала Лена, но Валентин был слишком тяжел и слишком силен для нее.
Попытки вырваться оказались тщетными, и тогда Лена закричала надрывно:
- Парфе-е-е-н!
По небу медленно двигалось белое облако с более темными, рваными краями.
Кроны деревьев неожиданно загомонили под ветром.
Косуля выглянула из кустов и тут же развернулась в прыжке, понеслась прочь.
Лена лежала на полу в шоке, в обмороке. Одежда на ней была растерзана, лицо искажено гримасой остановившейся ненависти.
Валентин стоял на коленях рядом.
- Ну вот и все, - хрипло сказал он, повторил. – Вот и все. Не будешь ты ни моя, ни его.
Поднял валявшийся на полу стилет и ударил им Лену в грудь. Ударил еще и еще. Каждый раз лезвие входило в тело полностью. Кровь заливала грудь убитой.
Валентин подождал, попробовал пульс, согласно покивал головой.
Поднялся, отер лезвие о покрывало на кровати, повесил стилет на пояс и пошел из дома, подхватив в коридоре карабин.

На охотничьей поляне на корточках сидел егерь.
Охранники продолжали трапезу, были мрачны.
Из палатки выбрался Борис, лицо его было сосредоточено.
Егерь повернулся к нему:
- Вы слышали?
- Слышал, - коротко отозвался Борис.
- Чего ему было стрелять? – недоумевал егерь. – Тут стрелять нечего.
- Тренировался, - сухо объяснил Борис и спросил. – Туда далеко?
Егерь заволновался:
- Куда?
- До писательского дома, - уточнил Борис.
Егерь вскочил на ноги, испугался:
- Километра три… с гаком.
Из палатки выбрался отец Онуфрий, потянулся:
- Хорошо поспал, сладко. – И поинтересовался у Бориса. – Осетра доставать?
Тот отмахнулся:
- Погоди! – смотрел на лес.
На опушку вышел Валентин с карабином в руке, остановился.
Борис направился к нему, торопясь.
Охранники поднялись на ноги. Отец Онуфрий недоумевал, егерь покусывал губы.
- Я убил ее, - негромко сказал Валентин.
Борис обернулся, проорал:
- Подъем!
Все уже стояли и так. От них разговор на опушке был неслышен.
Наконец Борис и Валентин пошли к палаткам.
Подойдя, Борис сказал сразу всем:
- Нас здесь не было. Собирайтесь, и – никаких следов.
Охранники принялись сворачивать палатки.
- А я? – растерянно спросил егерь.
Борис жестко посмотрел на него:
- С тобой разговор отдельный. Пойдем-ка, я тебя жизни поучу.
Они стали отходить к краю поляны. Борис говорил на ходу:
- Через два-три часа позвонишь в милицию… Мобильник есть?
- Есть. – Сергей нервничал.
- Спокойней, спокойней, - потребовал Борис, - ты за моей спиной. – И продолжил. – Позвонишь и скажешь, что делал обход и наткнулся на труп в писательском доме. На труп женщины. Там еще два трупа – олень и собака. Их уберешь. Теперь о деталях. Слушай внимательно.
На поляне заканчивали сбор амуниции. Охранники обходили площадку, внимательно всматривались в траву, время от времени что-то поднимали.
Валентин стоял один, отрешенно смотрел в сторону моря.
Священник подошел к нему:
- А что же с осетром делать?
- Пошел к черту! – не глядя огрызнулся Валентин.
Отец Онуфрий перекрестился растерянно, промолчал.
Возвращаясь, Борис сказал егерю:
- Сделаешь, как я сказал, в накладе не останешься. Не сделаешь – пеняй на себя.
Егерь торопливо закивал, соглашаясь.

В спортзале Александр спросил отца Онуфрия:
- Откуда у Вас такие подробности? Вплоть до того, как произошло убийство?
- Так они специально меня привязывают, - объяснил священник. – Чтобы я вроде в сговоре с ними. Как на цепь сажают этими подробностями.
Александр поднялся с низкой скамьи:
- Подождите несколько минут, я приму душ. – И пошел в душевую.
Оставшись один, отец Онуфрий забормотал:
- Блажени нищии духом, яко тех есть царствие небесное. Блажени плачущие, яко тии утешатся. Блажени кротцыи, яко тии наследят землю…
Он видел –
Борис в полковничьем милицейском кителе вошел в кабинет следователя, который нам уже знаком – он допрашивал Парфена.
Следователь поднялся при его появлении.
Борис подошел, через стол протянул руку, после рукопожатия сел напротив.
Следователь тоже сел.
- Я по поводу убийства в лесу, - сказал Борис.
Следователь кивнул, готовый слушать.
- Там могут зафиксировать изнасилование. Не надо это фиксировать.
- Понял, - сказал следователь.
- Основная версия, - продолжал Борис, - убийство из ревности. Свидетельства о том, что муж ревновал свою жену долгое время, и о том, что они часто ссорились на этой почве, есть.
Следователь кивнул.
Борис постарался виновато улыбнуться:
- Проблема в том, что обвиняемый – мой соученик по школе. Когда-то мы дружили. И мне хотелось бы, чтоб вокруг этого дела было как можно меньше грязи. А страсть, аффект… да еще при неуравновешенной психике – вещи все-таки благородные. Так что Вы, пожалуйста, помягче с ним.
- Хорошо, - пообещал следователь.
- Спасибо. – Борис поднялся, снова протянул руку через стол.

В спортзале отец Онуфрий говорил Александру, уже переодетому в спортивный костюм:
- У них там все, как по маслу, без сучка, без задоринки…

Теперь в кабинете перед следователем сидел егерь Сергей.
Он говорил:
- Да, постоянно ссорились. И меня не стеснялись, когда я к дому подходил. Сколько раз он обещал ей – убью, мол.
- К кому он ее ревновал? – спросил следователь. – Не знаете?
- Похоже, знаю, - ответил егерь. – Он его Валентином, Валькой, Пузом называл. А я одного Валентина вместе с его приятелем, полковником милиции, на пикниках обслуживаю. Так полковник этого Валентина тоже Пузом иногда зовет.
В спортзале Александр стоял у боксерской груши, толкал ее ладонью.
Отец Онуфрий смотрел на него страдальчески.

Порог кабинета следователя переступил Валентин, заулыбался:
- Весь в Вашей власти.
- Здравствуйте, - поприветствовал следователь. – Присаживайтесь.
Валентин сел напротив.
- Вы знаете, о чем речь, - сказал следователь. – У меня к Вам деликатный вопрос. В каких отношениях Вы находились с пострадавшей?
Валентин укоризненно покачал головой:
- Извините… Насколько я знаю, на такие вопросы ни один закон отвечать не обязывает.
- Справедливо, - согласился следователь. – Не обязывает. Но вот в чем загвоздка – обвиняемый – Ваш школьный друг, и Ваше признание может пойти ему на пользу.
Валентин опустил глаза:
- Вы ставите меня в неловкое положение… Ну, хорошо. – Он вскинул голову. – Мы с Леной были в теплых отношениях. Иногда встречались, проводили какое-то время вместе.
- Где вы встречались? – спросил следователь.
- У меня дома. Только у меня дома.
Следователь помолчал, спросил еще:
- Между вами была интимная связь?
Теперь помолчал Валентин, потом ответил, не отводя взгляда:
- Была.

В спортзале Александр сказал отцу Онуфрию:
- Ну! Такие вещи надо доказывать.
- У них есть доказательства, - ответил священник. – Егерь выкрал белье убиенной, и теперь оно в доме Валентина.
Александр задумался.

На лоджии гостиницы перед эллингами с яхтами за небольшим столом сидели Борис и доктор Николай Иванович.
На столе стояла бутылка коньяка, сифон с газированной водой, две рюмки, два бокала. На блюдцах были дольки лимона, орешки и наломанный шоколад.
Борис наполнил рюмки, они выпили, закусили, поразглядывали, как одна из яхт уходила в море.
Борис сказал:
- Так вот, дорогой мой профессор, уважаемый всеми психиатр… по изложенным мной причинам, я не хотел бы, чтобы дело моего друга детства доходило до суда… и только Вы можете разрешить эту проблему.
- Сколько? – спросил Николай Иванович спокойно, но твердо.
Борис внимательно посмотрел на него:
- Десять.
- Мало, - возразил Николай Иванович.
Борис снова наполнил рюмки, они снова выпили и закусили.
- Пятнадцать, - сказал Борис.
Николай Иванович снова посмотрел на уходившую яхту, потом повернулся к Борису:
- Не густо, но возьмусь. Давайте уточним кое-что. Психлечебница вместо пожизненной тюрьмы – дело неплохое. Но в случае психлечебницы есть два варианта – из нее либо выходят, либо не выходят. Что выбираете Вы?
Борис молчал, смотрел жестко, почти с угрозой. Пауза затягивалась, и Николай Иванович не выдержал ее, заговорил первым:
- Ладно. Я Вас понял. Он сейчас вменяем?
- Скорее всего – да.
- Будет невменяем, - пообещал Николай Иванович. – Я его упрячу так, что не выберется. Но… двадцать.
- Договорились. – Борис встал.

Комната была большой светлой, стены и потолок выглядели одинаково белыми, да и плитка на полу немногим отличалась от них по цвету.
Из мебели в комнате были – длинный стол вдоль торцевой стены с пластмассовыми креслами за ним и привинченный к полу посередине комнаты стул.
За столом сидели трое в белых халатах. В центре - Николай Иванович, справа от него – старик с седой бородкой, а слева – молодой человек.
Два милиционера ввели Парфена, одетого так же, как мы видели его на допросе у следователя. Парфен сейчас выглядел заторможенным.
Милиционеры подвели его к стулу, усадили, сами стали по бокам.
- Как Вы себя чувствуете? – спросил врач-старик.
Парфен пожал плечами:
- Не знаю. По-моему меня накачали наркотиками.
- И кто ж это сделал? – усмехнулся молодой.
- Наверное, те, кто обвиняет меня в убийстве Лены, - медленно ответил Парфен.
- Вы не убивали ее? – полуспросил молодой.
- Конечно, нет! – Парфен на мгновение встряхнулся, стал активен. – Что за бред?! Не задавайте таких вопросов. Я выйду из себя, и вы признаете меня сумасшедшим. Это же экспертиза? Да?! Экспертиза?! – Он почти кричал.
Николай Иванович переглянулся со стариком понимающе.
- Что вам надо от меня?! – Парфен попытался вскочить, но милиционеры не позволили сделать это. Он сел. – Хорошо, хорошо, я не буду оказывать никакого сопротивления. Но скажите мне, наконец, почему меня не знакомят с материалами следствия? Несколько дурацких вопросов, и все. – Возбуждение проходило, Парфен снова заговорил медленно, угнетенно. Уронил голову на грудь, закрыл глаза и застыл в молчании.

Александр провожал священника по двору своего коттеджа к калитке.
Отец Онуфрий говорил ему:
- Кому признаться? В милицию пойду или по нашим церковным кабинетам – в миг окажусь там, где Парфен. Вот Вам решил душу открыть.
- Вы знаете, где держат Парфена?
- Знаю, - охотно подтвердил священник. – Меня возили туда, хотели, чтобы я убедил его, что и Борис, и Валентин беспокоятся о нем, что-то, дескать, предпринимают. Но Парфен отказался от разговора со мной.
Они остановились во дворе. Александр принял какое-то решение, позвал:
- Богдан!
Из дома, торопясь, вышел охранник, пропускавший отца Онуфрия через калитку.
- Сейчас отец Онуфрий коротко объяснит ситуацию, - продолжил Александр, адресуясь к охраннику. – А потом мы раскинем мозгами.

За маленьким окошком в больничном отсеке, в клетке приматов, светало – начиналось утро, озаренное невидимым отсюда солнцем.
Все клетки были заперты на замки.
Лязгнула входная дверь. Вошли санитары с каталкой, на которой размещались завтраки для узников, на сей раз обильные и разнообразные – фрукты, овощи, сыр, пластиковые бутылки со сладкой водой.
За санитарами порог перешагнула уборщица с ведром воды и обмотанной рядном шваброй.
Приматы пришли в восторг от бананов и бутылок с водой.
Собакам разносолы не достались, их ограничили мисками с баландой.
Парфен лежал на нарах, отвернувшись к стене. Когда санитары просунули поднос с едой в его клетку, он резко поднялся, сел на нарах, сказал:
- Передайте врачу – я хочу видеть его.
Один из санитаров грубо отозвался:
- Увидишь! Когда он захочет этого.
Санитары покатили каталку за порог, чтобы освободить уборщице место для работы.
Женщина опасливо посмотрела на приматов, намочила тряпку, снова накрутила ее на швабру. На Парфена она не смотрела вовсе, а к собакам относилась дружески, стала говорить им негромко:
- Бедолаги, бедолаги… вас-то за что держат тут? Да еще с этими. Один – убийца, у других морды тоже, как у него. Настоящие звери – это люди. Им убить – как пар выпустить.
Парфен поднялся с нар, сделал пару шагов по клетке, повернулся к уборщице:
- Зачем Вы так? Вы же ничего не знаете. Никого я не убивал. Не могу я убить. А уж ее… Она же – любовь моя… Красивая, нежная…
Он видел –
Парфен и Лена лежали на совершенно пустом, уже укутанном темнотой пляже на большой махровой простыне.
(Далее в этой сцене предлагается только диалог, ибо степень ее эротичности определится лишь тогда, когда будут точно известны исполнители этих ролей, степень возможного контакта меж ними – от максимального до условного).
- Если кто-то из нас умрет раньше, - сказала Лена, - пусть другой поживет еще, порадуется морю, луне, солнцу, а потом приходит. Мы ведь везде найдем друг друга, правда?
- Конечно, найдем, - согласился Парфен. – Но лучше, чтоб ты искала меня. Я не хочу, чтоб ты умирала раньше.
- Значит, надо умирать вместе, - сказала она.
- Не надо умирать вообще, - возразил он.
- Ты – моя жизнь, - поклялась Лена.
- А ты – мой друг женщина. Мы с тобой одно целое, - ответил Парфен.

В больничном отсеке уборщица замерла со шваброй в руке. Глаза ее были влажны, плечи вздрагивали. Но вот она встряхнулась, отрицательно качнула головой, замахала шваброй:
- Врешь ты все! Не верю! Такой любви не бывает. – И неожиданно прервала разговор. – В клетках уберу, когда вам уколы сделают, когда захрапите. А то и вправду – черт его знает, убийца ты или нет.
Парфен не слушал ее, стоял посредине клетки, в глазах его был туман.

Охранник Богдан вошел в больничный парк, сел на скамью, стал посматривать на дверь над крыльцом, сбоку здания.
По парку гуляли больные, свобода которых не ограничивалась, пробегали торопящиеся медсестры, важно проходили врачи.
Наконец боковая дверь отворилась, из нее вышла уборщица, переодевшаяся так, что теперь швабру в ее руках трудно было представить.
Она зашагала, приближаясь к Богдану.
Он вынул из кармана пачку купюр, стал постукивать ей по ладони.
Деньги привлекли внимание женщины.
Богдан поманил ее пальцем.
Уборщица остановилась:
- Вам чего?
- Поговорить надо, - предложил Богдан. – И может быть, эта сумма будет Вашей.
- О чем поговорить? – изумилась женщина. – На такие-то деньги?
- О мужчине, которого держат в клетке рядом с животными.
Женщина насторожилась, помолчала, спросила:
- А Вы кто?
- Я его друг.
Уборщица огляделась, не обнаружила ничего опасного вокруг:
- Прямо не знаю. Только я боюсь. Я в истории влипать не люблю.
- Чего Вы боитесь? – Богдан улыбнулся. – Вы даже не знаете, о чем разговор.
- За такие деньги хороших разговоров не бывает, - усомнилась женщина, но все-таки села. – Слушаю Вас.
- Мне нужны ключи, - объяснил Богдан. – Ото всех дверей до клетки.
- Еще чего! – хотела возмутиться женщина, но глянула на деньги, снова вздохнула. – Ключей там нет. Там не ключи, а ключ. На все пять дверей. Вездеход называется. Где ж я его возьму? У нас там строже, чем в тюрьме.
- А Вы бывали в тюрьме? – спросил Богдан.
- Не Ваше дело! – отрезала женщина и опять стала смотреть на пачку, которой Богдан постукивал по ладони. О чем-то вспомнила. – Я, наверное, подскажу Вам одну вещь…
- Подскажите, - заинтересовался Богдан.
- Замки эти слесарь Витя делал, - стала рассказывать женщина. – Он же их и ставил. Пока возился, все подъезжал ко мне. Все своими золотыми руками хвастался… - Она замолчала, смутилась. – Вот я скажу Вам его адрес, а Вы мне ни фига не заплатите.
Богдан отделил от денег половину, бросил их в сумку уборщицы.
Женщина уставилась в сумку, была едва не в шоке.
- Ну? – поторопил Богдан.
Уборщица недоуменно посмотрела на него и словно вспомнила, о чем идет дело, быстро сообщила взволнованным шепотом:
- Возле рынка его мастерская. "Уют" называется. – И захлопнула сумку.
В парке все более смеркалось, все меньше людей оставалось в нем.
- Пойдем дальше. – Богдан был доволен. – Поработаем над второй половиной этой суммы.
Женщина внимательно слушала.
- Моему другу надо передать записку.
- Через неделю передам, - пообещала женщина. – Мы три дня работаем, неделю отдыхаем. Я как раз сегодня смену сдала.
- И ничего нельзя придумать? – спросил Богдан. – Ждать неделю я не могу.
Женщина напряженно думала, наконец, снова зашептала:
- Вон там за углом каменный забор. Если его перемахнешь, окажешься в небольшом дворике. В этот дворик выходит окошко из отсека. Кидай в него записку.
Богдан усмехнулся:
- Как же я к нему в клетку попаду?
- А их после ужина отпирают, - объяснила женщина. – Начальство опыты проводит. Я вот подумала – не ждет ли, когда его заломают обезьяны?
Богдан поднялся, подошел к углу здания.
Там действительно был глухой кирпичный забор – часть каре, примыкавшего к стене. Рассмотреть что-либо внутри было невозможно. Но охранник удовлетворился и этим.
Женщина ждала его на скамье. Он вернулся, протянул ей вторую половину пачки.

Борис и Валентин сидели в отдельном кабинете загородного ресторана. Стол был обильным, но пока что нетронутым.
- Считай, отмылся, - говорил Борис насупившемуся Валентину. – Но больше ты мне таких развлечений не устраивай. У меня других забот хватает.
- Я компенсирую, - отозвался Валентин мрачно.
В кабинет вошел отец Онуфрий:
- Желаю здравствовать!
- Опаздываешь! – сердито сказал Борис. – Водка греется. – Садись! – И продолжал, обращаясь к Валентину. – Конечно, компенсируешь. – Стал наполнять рюмки.
- Что-то обезьяны не торопятся, - сказал Валентин.
- Заменим их медведем, - пообещал Борис. – И дадим ему поголодать.
Валентин улыбнулся, священник хихикнул, втроем выпили.

В больничном парке охранник Богдан примерился, разбежался, прыгнул и ухватился руками за верхние кирпичи забора.

В отдельном кабинете ресторана Валентин спросил:
- А как все спишется?
- А так и спишется, - ответил Борис. – Полез в клетку к зверью охранник природы. Переоценил свой гуманизм.
- Но возле клеток надо оказаться, - продолжал сомневаться Валентин.
- И это продумано, – закусывая, Борис посмотрел на священника. – Бежал он из бокса, где его содержали на экспертизе. Заблудился в коридорах, попал в больничный виварий. Далее пусть каждый придумывает в меру собственной фантазии, – он снова посмотрел на священника. – А если дело не выгорит… хоть в чем-то не выгорит… Выяснится, что выпустил его милосердный отец Онуфрий, когда приходил с христианскими утешениями. Ты понял меня, святой отец?
- Понял, - обреченно согласился священник и добавил. – Но ведь он не захотел разговаривать со мной.
Борис пожал плечами:
- Кто это знает – захотел, не захотел…

Оказавшись в дворике, Богдан поднял глаза – зарешеченное окно было довольно высоко, по отвесной стене к нему не доберешься.
Богдан вынул из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, сложил его еще несколько раз, примял пальцами, размахнулся и бросил в окошко.
Ударившись о решетку, сверток упал на землю.
Богдан поднял его, тщательно прицелился и бросил снова. Сверток пролетел внутрь.

Сложенный лист бумаги лежал на полу в центре отсека. Через нижнюю щель Парфен тянулся к нему рукой.
Тем же, но безрезультатно, занимались и приматы.
Наконец, Парфен с большим трудом дотянулся до записки.
Собаки, стоя на задних и упершись передними лапами в решетку, наблюдали за ними.
Парфен развернул листок, стал читать написанное на нем.
Зазвучал голос Александра:
- Когда-то Вы спасли меня и собаку, а я люблю возвращать долги. Я хочу помочь Вам. Ситуация сложилась так, что Вам мало убежать из больницы, Вам придется бежать из страны. Ваши враги хотят Вас залечить, или чтоб Вас растерзали звери, и по этому факту они раздуют шумиху в прессе. О том, к чему приводит гуманное отношение к зверям. Я организую оба Ваших побега. Будьте наготове.
Парфен увидел то, что мы уже наблюдали –
Александр упал рядом с собакой и ослабил аркан у нее на шее.
- Ты чего?! – Заорал гицель. – Псих, что ли?! – И ударил Александра ногой в живот. – Псих, да?! – Ударил еще раз.
Подскочил второй гицель, шофер. Ногами они бьют Александра.
Парфен выскочил из магазина, отшвырнул от себя пакеты с продуктами, которые были у него руках, на ходу скинул пиджак и через мгновение расшвыривал гицелей и шофера, успев вырвать палки с арканом и освободить Александра с собакой.
Несколько раз брошенные приемами дзюдо на землю гицели и шофер отползали к машине.

В клетке Парфен скомкал листок, зажал его в кулаке.

Летним утром охранник Богдан подошел к рынку, стал читать вывески, нашел нужную – "Уют".
Вокруг сновала толпа, на него никто не обращал внимания.
За железной дверью была небольшая прихожая с внутренним открытым сейчас окошком. Богдан наклонился к нему.
В мастерской за токарным станком стоял пятидесятилетний мужик, работа доставляла ему удовольствие. Он что-то напевал, но шум мотора заглушал его.
- Уважаемый! – позвал Богдан.
Мужик обернулся, выключил мотор, подошел к окошку:
- Что угодно?
- Ключ.
- Какой ключ? – весело поинтересовался слесарь. – Ключи бывают разные.
- Вездеход, - объяснил Богдан. – Для психбольницы. Для тех отсеков, где виварий расположен. Сто долларов.
Слесарь стал тщательно вытирать руки ветошью, заговорил с подчеркнутым безразличием:
- Во-первых, я не продаюсь. Мои руки кормят меня без проблем с законом. Во-вторых, те замки на полторы штуки тянут, а ключ на триста. В-третьих, там нечего брать.
- Я ничего брать не буду. – Богдан улыбался. – Я из любопытства. – И добавил. – Хорошо, пятьсот.
Слесарь вышел в прихожую, запер входную дверь, спросил:
- А если я ментов позову?
- Сколько у тебя костей? – нарочито серьезно спросил Богдан. – Не знаешь? Когда придут менты, чтобы узнать это, придется делить на два.
- Я пошутил, - осклабился слесарь.

Дернулась в лесу ветка лиственного куста – кто-то задел ее. Это была косуля.
Она сделала несколько осторожных шагов вперед и подошла к крутому спуску, поросшему тоже кустарником и лесом.
Отсюда был виден дом Парфена – тот, в котором они жили с Леной. Косулю тянуло туда, но она не решилась двигаться дальше.
Ноздри ее теребились, уши настораживались, мышцы на крупе поигрывали.
Егерь Сергей недалеко от дома Парфена ладил из веревки капкан – уже соорудил петлю и теперь вязал узлы на супонях.
Над крыльцом дома была прибита к камням строения голова оленя, который жил у Парфена – чучело из нее.
Сергей был спокоен.

Косуля стала отступать от кустов – почуяла неладное. Развернулась и поскакала в лес.

В отсеке Парфен лежал на нарах.
За окном была ночь.
Приматы спали на полке, собаки – на полу.
Послышался стук об пол. Тут же залаяла маленькая собака.
Парфен поднял голову.
На полу лежал ключ с привязанным к нему бумажным свертком. И опять передача находилась вдалеке от клеток приматов и его.
Потребовались огромные усилия, чтобы дотянуться до ключа, в этом ему помогли шимпанзе, подтолкнув его палкой к нему поближе.
Парфен держал в руке ключ, читал письмо.
Звучал голос Александра:
- Этим ключом Вы откроете все двери до выхода в парк. Будьте осторожны. Когда выйдете из парка, увидите машину "Мерседес". Она ждет Вас…

Егерь Сергей шел по ночному лесу. Ориентировался он легко, не утруждаясь. Добравшись до лиственных кустов, стал пристраивать там капкан.
Косуля спала, опершись на колени передних лап.
Ночь стояла на переломе – без вчерашних или завтрашних сполохов. Небо было черным, но звездным, и от того на земле голые стволы деревьев просматривались четко, а кроны сливались.
Море рассекала серебряная лунная дорога.

Прочитав письмо, Парфен посмотрел на замок своей клетки, просунул руку через решетку и отпер замок.
Один из приматов наблюдал за Парфеном, просунул руку через решетку своей клетки.
Парфен вышел из клетки несколько растерянный, осмотрелся, подошел к клетке с шимпанзе, обнял шимпанзе через решетку. Тот, а за ним и второй примат, тоже обнимали Парфена, они гладили его по спине, по плечам.
Парфен отстранился, сказал, сожалея:
- Я не могу взять вас с собой.
Приматы довольно урчали, не отступали от Парфена.
Парфен покачал головой:
- Что Вы будете делать там?
Он подошел к клетке с собаками.
- Вы не долго здесь пробудете. Я вам обещаю.
Собаки и шимпанзе внимательно слушали.
- Нельзя шуметь. Нельзя шуметь.
Парфен приблизился к входной двери, осторожно повернул ключ в ее замке. Повернулся к животным:
- Я вернусь, за вами. Я обязательно вернусь.
Первый коридор был освещен очень слабой лампочкой, горевшей под потолком. Заперев за собой дверь в отсек, Парфен прошел по нему, занялся второй дверью.
Как только он открыл ее, полился свет из второго коридора, послышались голоса.
Парфен застыл, стал всматриваться в щель.
Коридор был пуст, но в него выходила еще и боковая дверь, плохо прикрытая. Из-за нее доносилось:
- Насточертело мне этих психов сторожить.
- Да уж, да… но что же делать? Ведь кто-то же должен…
- Ну что, на боковую?
- Это можно. – Раздался громкий зевок.
Парфен на цыпочках пошел по коридору.
У третьей двери действовал с особой осторожностью – и когда отпирал ее, и когда запирал.

В больничном парке было темно, лишь несколько освещенных изнутри окон здания вырывали из мрака силуэты деревьев и пустые скамьи.
Наконец, боковая дверь отворилась, из нее вышел Парфен. В больничной одежде он выглядел сейчас нелепо.
Быстро зашагал к воротам парка, старался избегать освещенных пространств.
Иномарка стояла сразу за воротами, передняя дверца ее была распахнута.
Парфен сел на свободное переднее сиденье.
Охранник Богдан тут же тронул машину.
- Здравствуйте, - сказал Парфен. – Мне нужно в направлении Бахчисарая.
Богдан удивленно посмотрел на него:
- Здравствуйте. Мы туда и едем. – Но, свернув в переулок, неожиданно остановил машину, добавил. – Переоденьтесь. Вещи на заднем сиденье.
Переулок освещал единственный фонарь. Невысокие дома в нем стояли уютно, спокойно.
Прошла по переулку кошка. Остановилась, по-хозяйски осмотрелась вокруг и нырнула в подворотню.
Машина снова тронулась.
Теперь на Парфене был удобный джинсовый костюм.
- Подошло? – спросил Богдан.
- Вполне, - ответил Парфен, он думал о чем-то своем.
- Саша беспокоился, - улыбнулся Богдан.
Богдан посмотрел на Парфена, объяснил:
- Саша организовал все это.
Парфен согласно покивал, промолчал.
Иномарка бежала по ночному городу.
Вдали проглядывались горы, лес на них.
Парфен видел –
Выступление перед студентами, он говорил с кафедры аудитории, обращаясь к многочисленным собравшимся:
- Нам необходима другая, более мудрая и, возможно, более мистическая концепция о животных... Люди не покровительствуют животным, поскольку считают, что они несовершенны и по трагическому стечению обстоятельств обладают оболочкой более низкой, чем человек. И в этом отношении мы очень глубоко заблуждаемся. В действительности человек не может оценивать животных по своим меркам. В мире, более древнем и совершенном, чем наш, животные живут в гармонии, одаренные теми чувствами, которые мы потеряли или даже никогда не обладали, слыша голоса, которые мы никогда не слышали. Животные - не братья наши меньшие и не бедные родственники; они - иные народы, вместе с нами угодившие в сеть жизни, в сеть времени, такие же, как и мы, пленники земных страданий и земного великолепия.

Иномарка бежала по пригородному шоссе, уже в горах. Встречные машины были редки, попутные не просматривались ни впереди, ни сзади.
Слева под начинающим светлеть небом проблескивало море.
Парфен видел –
В студенческой аудитории его спросили:
- По Вашему мнению, если животные – это другие народы, значит, они должны иметь права, не так ли? Но разве это возможно?
- Если возникает вопрос о равноправии животных, то что же из этого следует? – отвечал Парфен. - Конечно же, из этого не следует, что животные должны иметь те же права, которые, как мы думаем, должен иметь человек – включая, например, право голоса. Но вопрос равноправия животных ищет пути для установления равноправия в признании интересов, а не равноправия в правах.
Прозвучал следующий вопрос:
- Вы думаете справедливо учитывать интересы животных?
- Может ли быть одна справедливость для людей и другая для животных? – спросил Парфен. - Чувствуют ли они отлично от нас? Разве зверь произведен на свет по другому закону и другим образом? Разве он питается не такой же пищей, испытывает боль не от таких же ран, его мозгом обуревают не те же страсти и увлечения, что вдохновляют человека, и разве, наконец, его прах не смешивается с нашим, сдавшись в конце пути? Должна ли эта искра или душа исчезнуть только потому, что она принадлежит животному? Неужели она должна умереть? Скажите мне, будущие ученые философы, как это может произойти?

Иномарка покинула город, бежала среди леса, стоявшего по обе стороны шоссе.
Когда она проскочила правый поворот, Парфен спохватился, потребовал:
- Стоп, стоп! Остановитесь.
Богдан припарковался к обочине, спросил:
- Что случилось?
- Мне туда. – Парфен показал на оставшийся сзади поворот.
Богдан несколько секунд раздумывал, сказал:
- Саша приказал мне везти Вас к нему.
- Как-нибудь в следующий раз, - отказался Парфен. – Прежде всего, мне надо побывать в своем доме.
- Я позвоню Саше. – Богдан достал мобильник.
- Не делайте этого, - попросил Парфен. – Не надо меня уговаривать. Сейчас я пойду домой. Передайте Саше огромное спасибо. И скажите, что зарубеж я не поеду. У меня много дел здесь. Мне многое нужно здесь решить и поставить на свои места.
Богдан тронул машину на заднем ходу.
- Нет, нет, - снова возразил Парфен. – Я пешком. Напрямик, это недалеко. Вам тоже огромное спасибо, - добавил он и выбрался из вновь остановившейся машины.
Богдан не дал ему захлопнуть дверь – придержал рукой:
- Подождите! Где Вас искать?
- Мой дом на седьмом километре по той дороге, - сказал Парфен. – Но вряд ли я пробуду там долго.
- Тогда – вот телефон Саши. – Богдан полез в карман.
Парфен взял протянутую визитку, благодарно улыбнулся, кивнул и зашагал в лес.
Оставшийся в машине Богдан отщелкал клавиши на мобильнике, заговорил в микрофон:
- Саша? Разбудил, наверное, извините. Все в порядке, кроме… Отказался он ехать к Вам… И от зарубежа отказался… Ну, не силой же мне было держать его… Вы такого не велели, да и не из тех он, кого удержишь силой… В свой дом пошел… Седьмой километр по дороге на Бахчисарай… Понял. Стою… Жду Вас… Я как раз у поворота… Понял… Жду.

Над лесом чуть-чуть рассветало. Послышался шорох пролетевшей птицы – то ли совы, то ли рано проснувшейся сойки. Что-то прошуршало в траве. Блеснула тыльная сторона ладони листа на дубу. Луна в небе была бледна – уходила.
Парфен поднимался по лесу вверх, шагал споро, но без спешки, без суеты.
Он видел –
В озере Лена купала коня по имени Гривастый. Конь стоял смирно, изредка пофыркивал, косился на Лену лукавым глазом.
Она отирала коню холку смоченной губкой. Движения ее руки от головы до крупа были плавными, ласковыми. Гибкое обнаженное тело Лены сопровождало каждое движение ее руки.

Парфен остановился в лесу, приложил руку ко лбу – и счастливо и горько было ему вспомнить только что увиденное.
Воздух над лесом менялся в цвете – переходил из серого в молочный, потому что слева внизу над морем показался краешек солнца.

Егерь Сергей сидел в кабинете Парфена возле камина. В камине лежали обугленные книги – Толстой, Вольтер и др.
Между креслом и столом лежала на полу собачья шкура знакомого нам окраса – белые яблоки на темно-коричневом фоне. Над столом висело чучело головы косули.
В распахнутом окне он увидел вышедшего на поляну Парфена. Испугался, выронил книгу из рук. Схватил стоявший у стены карабин.
Побежал по дому, за что-то зацепился карабином, упал, поднялся.
Вскочил в противоположную кабинету комнату, открыл окно, выпрыгнул на поляну. Пригнувшись, побежал в кусты.

Парфен стоял перед домом, смотрел на чучельную голову оленя Гоши, прибитую над входом. Лицо его было отрешенным, в голове пронеслись мысли:
- Они и до вас добрались, и из дома сделали охотничий притон.
Затем он вошел внутрь, увидел разбросанные по полу коридора книги, машинально поднял несколько из них.
Шагнул в кабинет, наткнулся взглядом на собачью шкуру. Положил книги на стол, поднял шкуру и положил рядом. На полу в углу лежала разбитая фотография Лены, он поднял ее, сжал в руках и простонал, обведя взглядом свой изменившийся до неузнаваемости кабинет. На полках вместо книг лежали капканы, веревки, крюки, стояли бутылки, на стенах висели головы животных. Все стало холодным и страшным, на него смотрели стеклянные глаза с отрубленных голов животных.

Затаившийся в кустах егерь Сергей, стараясь не кричать, но чрезвычайно возбужденный, говорил по мобильному телефону:
- Он пришел! Кто, кто! Он! Парфен! Муж Лены! Он пришел сюда! – Замолчал, выслушал ответ, сказал более спокойно. – Ладно. Попробую задержать, – отключил телефон, заворчал. – Так я вам и попробую. Оно мне надо? Сами пробуйте. Втравили, сволочи! – стал продираться по кустам в лес. – Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего знать не хочу…

Парфен стоял в кабинете. На лице его были боль и страдание, рука ладонью лежала на собачьей шкуре.
Он видел –
По пыльному асфальту к мясокомбинату двигался грузовик с надстроенными деревянными решетками бортами.
В грузовике теснились лошади, у нескольких были сломаны ноги. Лошади выглядывали из бортов со слезами на глазах и ржали – одни в этом хоре сменяли других. Их морды тянулись к небу.
И так же к небу обращены были руки и глаза стоявшей на коленях женщины.
Она была в толпе человек из двадцати, среди которых находился четырнадцатилетний Парфен с транспарантом в руках – "СТОП УБИЙСТВУ!" . Читались и другие требовательные транспаранты с тем же смыслом.
Женщина говорила:
- О Боже милостивый, как позволяешь ты совершать эти страшные убийства детей своих, созданий своих? Почему не восстанешь ты и не прекратишь это кровопролитие невинных, которые и мухи то не погубили, их то за что? Разве согрешили эти божьи создания? Чем провинились, скажи, их безгрешные души? Разве может совершаться такое беззаконие на земле этой без ведома твоего и участия?
Грузовик приближался к толпе, преградившей им путь перед мясокомбинатом.
Несколько активистов бросились под колеса, повисли на бампере.
Машина остановилась.
Ворота мясокомбината распахнулись, из них выскочили подсобные рабочие, принялись расталкивать, растаскивать толпу, не щадили ни женщин, ни детей.
Молившуюся женщину оттащили на обочину войлоком.
Четырнадцатилетний Парфен отбивался транспарантом, но его оттеснили тоже.
Грузовик въехал в ворота. Ворота с грохотом захлопнулись.
За воротами послышались глухие звуки и призывное грустное предсмертное ржание лошадей. Потом послышались крики людей:
- Держи его, скотину, держи!! Вырвался, падло! Хватай его! Тащите нож быстрей!.. Держи за горло его, держи! Брыкается, брыкается, скотина, тварь безмозглая! Режь его быстрей!
Слышен крик коня.
Лошади продолжают ржать. Слышится глухое падение тяжелых тел на землю.
Из-под ворот потекла темная струйка крови.

В лесу лопата проблескивала под солнцем – и черенком своим, и металлом. Парфен копал могилу. Рядом лежали чучельные головы лося – "Барри", оленя – "Гоши", косули, волка, шкура собаки – "Тома",
Зазвучала песня, тяжелая и грустная.

Александр в "Мерседесе" вылетел из города на шоссе.
Песня продолжала звучать.
Джип, в котором сидел Борис (за рулем), Валентин (рядом) тоже мчался по шоссе. На заднем сиденье расположились трое охранников.
Богдан из своего джипа увидел, как к повороту на Бахчисарай подъехало несколько милицейских машин с мигалками. Они перегородили дорогу.
Песня продолжала звучать.
Богдан тронул джип и направился к городу.
Заровняв по бокам вырытую могилу, Парфен постелил на дно скатерть, опустил на нее чучельные головы и собачью шкуру, накрыл их другой скатертью, стал забрасывать землей.
Он видел –
Перед его глазами промелькнули короткие фрагменты: Лена играющая с собакой, его олень, другие животные, которых он сейчас хоронил.
На могильный холмик Парфен принес и поставил большой камень.
Постоял, поднял голову, руки у него дрожали, по щекам текли слезы. Он стал на колени, взялся руками за могильный камень и прошептал:
- Когда меня не станет, я бы хотел лежать здесь вместе с Леной и вами…
Песня продолжала звучать.

На шоссе Богдан увидел машину Александра, остановился, посигналил. Александр затормозил так, что машины стали окно в окно.
- Там перекрыто, - сказал Богдан. – Милиция.
Александр кивнул и рванул машину вперед.
Песня продолжала звучать.

Джип Бориса и Валентина медленно поднимался по лесной дороге в гору.
Александр бросил машину, не доезжая до поворота на Бахчисарай, перекрытого милицией, выскочил и побежал в лес. В руке он держал карабин.
Песня продолжала звучать.

Парфен вернулся в кабинет, выдвинул ящик стола, достал оттуда бинокль.
Песня смолкла.
Парфен подошел к окну, стал смотреть в бинокль на дорогу, которая была ниже.
Он увидел, как остановился джип, как выбрались из него сначала охранники, потом Борис и Валентин. Все были вооружены.
Охранники, а за ними Борис и Валентин стали подниматься в гору.

Александр бежал по лесу.

У окна Парфен опустил бинокль, прошел к столу, взял разбитую фотографию Лены, положил ее в нагрудный карман и направился из дома.
С крыльца и без бинокля было видно, как поднимается к дому пятерка вооруженных людей.
Парфен тоже зашагал из дома наверх, уходя от преследователей.
Александр выскочил на отвесную скалу, увидел и Парфена, и преследующих его, закричал:
- Сюда! Сюда! Скорее!
Парфен услышал крик Александра, узнал его, стоящего на скале, заспешил в его сторону.
Преследователи тоже услышали и увидели Александра, перешли на бег.

Парфен торопясь шагал по краю глубокого увала, поросшего кустарником. Он услышал жалобный звук, повернулся.
На другой стороне увала, что была ближе к преследователям, косуля пыталась вырваться из капкана.
- Быстрей, Парфен! Быстрей! – кричал со скалы Александр.
Борис и Валентин дышали тяжело, но от охранников не отставали.
Парфен остановился, не отрывал глаз от косули.
Косуля безуспешно пыталась вырваться из петли, захватившей ее заднюю ногу.
- Быстрей! – слышался голос Александра.
Парфен стал спускаться в увал.
Поспевая за охранниками, Борис и Валентин выбивались из сил. В глазах Бориса была ненависть, в глазах Валентина – страх. Борис был вооружен пистолетом, Валентин – карабином.
- Куда ты?! – заорал на скале Александр. – Куда ты?!
Парфен достиг дна увала и стал забираться на его противоположную сторону. Кроссовки скользили. Он цеплялся руками в траву, в поросль, в глубокосидящие камни, в ветви малорослых кустов.
Преследователи побежали тем краем увала, на котором пыталась освободиться от петли капкана косуля.
Парфен добрался до косули. Содранными в кровь руками он стал растаскивать петлю. Петля не поддавалась.
Преследователи были все ближе и ближе.
Александр смотрел на происходящее уже молча.
Лицо у Парфена исказилось, он разорвал веревку нечеловеческим усилием.
Косуля прыгнула и помчалась в лес.
Парфен поднял оборванную петлю, выпрямился во весь рост и швырнул веревку в сторону моря. Петля летела медленно и долго (рапид).
Он провожал ее взглядом и увидел –
Брошенная водителем уздечка, пролетев, упала к его ногам (рапид);
Лена в прыжке, в шпагате зависла перед входом в их дом.
Петля упала в море (это – аллегория, но мы должны увидеть это).
Парфен стоял выпрямившись.
Преследователи выскочили на него, находясь в 30 шагах.
Парфен развернулся к ним лицом.
И тогда Валентин и Борис, остановившись, выхватили свое оружие и начали стрелять из пистолета и карабина в Парфена.
Пули швырнули Парфена назад, пробив грудь в разных местах. Он падал на спину, весь изрешеченный.
- Оп-па! – восторгнулся Борис. – Молодец, Пузырек! Под ребрышко. Отбегался, защитничек.

Александр сползал со скалы, прижавшись к ней грудью, тормозил руками и ногами.
Наконец, он ступил на ровную почву.
Побежал к лежавшему навзничь Парфену. Сел возле него на корточки.
Глаза Парфена мутнели. Он увидел Лену, Гривастого, собак, глаза Герасима, похороны голов, демонстрацию, мясокомбинат.
- Парфен! – позвал Александр.
Парфен слабо улыбнулся, прошептал:
- Я вернусь.
И умер.

У джипа остановились передохнуть Борис, Валентин и охранники.
- Что ж мы Сашку забыли? – спросил Валентин.
- Потом разберемся. – Борис старался говорить небрежно, но в глазах его было беспокойство. – Два таких трупа рядом – ни к чему. Да и из-за смерти депутата такая шумиха поднимется. – И добавил. – Саше выгоднее молчать.

Александр поднялся с корточек, посмотрел на стоявший внизу джип, на людей возле него.
Борис садился за руль. Валентин и охранники тоже забирались в машину.
Джип тронулся.
Александр побежал по косогору, рассчитывая встретить джип на серпантине лесной дороги.
Джип катил по разбитому асфальту над глубоким горным оврагом медленно, осторожно.
За очередным поворотом его пассажиры увидели Александра, стоявшего с карабином навскидку посреди дороги.
Борис нажал тормоз.
Джип остановился.
Александр пошел, приближаясь, к машине. Карабин был взведен и нацелен в голову Бориса. Джип стал двигаться от него задним ходом. Это было противостояние, в котором Борис, Валентин и охранники растерялись. На их лицах был страх, все оцепенели. И Борис вел джип машинально. Джип дергался на ходу. Задние колеса его достигли края оврага, соскользнули с него. Машина рухнула в пропасть. Ударившись о дно оврага, джип взорвался, заполыхал.
Александр подошел к обрыву, смотрел на пожар.
И видел –
Демонстрация заполняла улицу, двигалась к площади. Плотными рядами шли мужчины и женщины разных возрастов – от стариков до детей. Все были взволнованы и уверены в собственной правоте. Были внимательны друг к другу, переглядывались дружелюбно. В руках у многих были транспаранты:
1) "Люди, будьте гуманны! Это ваш первый долг, к чему вся ваша мудрость без милосердия?"
2) "Животные – наши друзья"
3) "Стоп убийству!"
4) "Охота ради спорта, приключений и развлечений – это убийство!"
5) "Мех – одежда пещерного человека"
6) "Свободу животным!"
7) "Принять закон о защите животных!"
У дома правительства стоит корреспондент и дает интервью:
- Убийство известного защитника животных породило волну протеста и целый ряд демонстраций и митингов по всей стране, что подтолкнуло правительство и Думу в срочном порядке принять закон о защите животных и поставить на повестку дня рассмотрение вопроса о полном запрете охоты в стране, так как количество диких животных и птиц за последние 10 лет благодаря охотникам сократилось в два, а по некоторым данным в три раза.
Лес. Горы. Пасется олень рядом с могилой, где были похоронены головы и шкуры животных. птичка села на рядом стоящий с могилой животных могильный камень с фотографией Парфена и Лены с лошадью и собакой.


Идут титры. Звучит тревожная и грустная музыка.

X